Проза
Пермский контекст:		Стихи		Эссе	Авторы	Карта литературной Перми	Фотозалежи	Сайт Владимира Киршина
Владимир Киршин ЦАРЕВНЫ И СТРАНЫ Повесть из книги Дед Пихто Ждали нас зря и царевны, и страны. Голос свой слушаю — слабый, и странный. Н. Б о л д ы р е в 1. Рыбка Так хорошо лежать на раскладушке в своей норе, так сладко. Так хорошо ничего не писать уже два месяца. Человек перемещается в пространстве от ощущения собственной неполноценности, а пишет от бессилия наладить свою жизнь. Стихи, проза, жалоба, донос — всё это литература, вторая реальность, всё это появляется, когда с первой реальностью нелады. Одному много горя, другому мало радости — хвать за перо и ну поправлять мир или выдумывать новый и жить в нём. Искусство — дьявола искус. Мир украсить невозможно, он божественно красив. Его достаточно наблюдать: формы, цвета, горе, радость. Можно любоваться его переливами тысячи лет, не вставая с раскладушки. Именно не вставая — лёжа. Всё делать лёжа: добывать пищу, противостоять злу, творить добро — но лёжа, лёжа: в покое и неизменном равновесии духа, кому неясно. Да иначе и невозможно. Ну как можно, психуя, противостоять злу? Что за добро ты наваляешь в исступлении страсти? Я безмятежен. У меня всё есть. У меня в достатке горя, передо мной море поводов для радости, я добываю пищу без остервенения и легко делюсь ею с ближними. Да, ближним мало. Они хотели бы иметь от меня больше. Что поделаешь. Они вообще хотели бы получить от мира побольше и поскорее. Они недовольны нами — мною и миром. Мы с миром, на их взгляд, жестоки и равнодушны, потому что не даём им немедленно то, что они хотят. Милые, представьте, что будет, если все получат, что хотят! Дерсу Узала, природный человек, жил в ладу с миром. Нет — пришёл Арсеньев со всеми заморочками цивилизации и сказал, что «неграмотность» — это плохо, а уметь писать прошения и читать поганые газеты — это хорошо. И вырвал человека из Божьего мира буквально. То есть, с помощью буквы, будь она проклята. Иисус не писал книг. Он убеждал жизнью своей и смертью. Если бы книга могла передать истину, Иисус написал бы книгу. Не буду писать. Не буду читать. Не буду мыслить: ведь Бог не мыслит — Он живёт. Он сама жизнь. Молчание. – Стёпа, – тихонько позвала из-за двери соседка. – Спишь? – Сплю! – весело откликнулся Калачов. Год назад, в лихую минуту, он представился старушке «Стёпой» и с тех пор с удовольствием отзывался на это имя. – Стёпа, тебе письмо, – спешила порадовать соседка. – Из Москвы. – Спасибо, баб Лена. В конверте лежала рукодельная открытка — маленький шедевр: восхитительное в своей природной корявости деревце ночью — всё из лунного света на тёмно-синем фоне горы. Гора — понятное дело, Фудзияма. Деревце — каскад прихотливых узких мазков какой-то неизвестной волшебной краской — блестящей и выпуклой, густой. И маленькая золотая рыбка вклеена — листочком на веточке. Калачов уже понял, от кого открытка: В этой бухте Вака, Лишь нахлынет прилив, Вмиг скрывается отмель, И тогда в камыши Журавли улетают, крича... Она так продолжительно смотрела на Калачова, когда он в последний раз уезжал из Москвы. Его провожала толпа, все дурили, а она — смотрела. Конечно, это было приятно. Но она была красива и звали её Катей — поэтому Калачов выбросил её из головы. Калачов не любил красивых женщин, чуя в них обман, а имя Катя ему не нравилось с детства: девочку в садике при всех вытошнило, девочку звали Катей. Он знал, что несправедлив. Калачов дисциплинированно перечёл японские стихи, всмотрелся в них, вслушался, затем, посчитав дело сделанным и вопрос закрытым, прикнопил открытку под старой афишей на стене и ушёл на кухню. Калачову было сорок лет, рыбку на дереве он уже где-то встречал. На кухне он открыл бабы Ленин холодильник и взял со своей полки пластмассовую коробочку с маслом, открыл. Выбрал яйцо поненадёжнее, какое надо съесть раньше прочих, — осторожно пристроил рядом с коробочкой, чтобы не катилось. Набрал воды в красную кастрюльку, поставил на огонь. Полюбовался: плита чёрная, огонь голубой, кастрюлька красная, стена синяя и вверху белая — хрущёвский колорит, пленительные времена... Когда вода закипела, высыпал туда польский концентрат, подумал, сунул туда же яйцо. Через пять минут ложкой выловил из супа яйцо, подставил под кран — остудить и ополоснуть. Почистил, разрезал пополам и обе половинки пустил в глубокую тарелку порезвиться. Когда они успокоились, залил их супом. На фанерке с сыновним автографом отрезал хлеб, положил на блюдечко, сел к столу с ложкой, посетовал, что нет сметанки. И вдруг почувствовал, что влюбился. Будто пузырь лопнул. Рыбка вильнула — качнула деревце, деревце кольнуло веточкой некую сферу вокруг пожилого Калачова — раздался неслышный хлопок и снаружи хлынул пьянящий кислород. Свет сделался ярче и веселей, но при этом по коже пошёл нервный зуд — слабый, томительный электроток заструился по всему телу, а в груди... Калачову было сорок лет. «Ну вот, — произнёс он озабоченно, как перед насморком, — началось». Дурь. Блажь. Я и не знаю её почти. Господи, только бы никто не заметил — срам-то какой. Только бы она не узнала. Только бы глупостей не наделать. Ну вот, я уже пустую тарелку в холодильник ставлю. Забавно всё-таки. А как сладко, как больно... Милая, где ты? Начина-ается. Хорошо бы к утру всё прошло. У неё такой голос. У неё такой волос. Может, Люське позвонить? Надо что-то делать. Надо на письмо ответить. Что же я напишу? «Катенька... Катюша... Котёночек... Рыбка...». Калачов сложным, петлистым путём идёт в ванную. Долго держится за ручку крана, соображая, куда крутить. Долго и бестолково умывается: вода, руки, полотенце, мыло, вода, вода горячая, опять полотенце, наблюдение за струёй воды из крана, палец под струёй, подмышки, шея, весь залез под душ, выдавил зубную пасту на щётку вопросительным знаком, сунул в рот, — стояние со щеткой во рту, полоскание, омовение, вытирание, всматривание в пустое зеркало — удивление — и через удивление возвращение лица: ах, да, это я. Калачов пришёл в себя. Оделся тщательно — уже для неё, для Рыбки. Теперь она была здесь, Рыбка, она плавала в комнате и наблюдала с любопытством за Калачовым — как он одет, как двигается, как говорит. Теперь он одевался, двигался и говорил — для Рыбки. Катюша далеко — Рыбка здесь. Не путать. И писать ничего не надо, ни в коем случае: Катюша тут ни при чём. Ну, а если не путать своих «рыбок» с чужими «катюшами», то никому и не повредит эта старая, глупая, сладкая песня: милая, ты не представляешь, как я устал без тебя, сколько я выдумал теорий, оправдывающих одиночество, сколько сочинил историй, возвышающих его, я уже почти научился жить без тебя, научился терпеть и радоваться играм терпения, я уже не смотрю на дверь, в которую ты войдёшь, когда я дорасту до любви, я смирился... – Баб Лена, я пойду поброжу. Придержите кота. – Что, в поход? Сёдни-то ждать? – Не знаю. Может, приду. Не решил ещё. – Или чё не так? Или телевизер у меня громко? – Да что вы. Всё отлично. Я идеалист, я знаю. Я окружён подставными лицами, а идеал мой находится там, где ему и положено быть — в мире идей. Мы с ним никогда не встретимся, это невозможно. Я обречён. Я окружён подставными лицами, которые ни в чём не виноваты, — и я хочу их любить, как настоящих. Мне больше не нужны идеалы. Кто меня ими наказал? За что? Отрекаюсь. Хочу жить. И я зажмуриваюсь, я представляю, что всё и вся вокруг — настоящее, и... открываю стрельбу по банкам. Идиотизм. Знаешь, собираешься на охоту — снаряжение, маршрут, припасы, билеты — добираешься до места, ночуешь, встаёшь на зорьке, крадёшься по мокрой траве, стылыми стволами водишь туда и сюда, слух, нюх, зрение таращишь во все стороны — и что? В этом леске пусто, пойду в тот. И в том пусто. И за оврагом. Где-то бабахнул выстрел, кому-то повезло. А может, блеф — но ты же не знаешь. И тогда стреляешь по воронам. Или по банкам на привале. Представляешь? Ехать двести вёрст на пяти транспортах, ещё двадцать вёрст пёхом в пудовых сапогах — чтобы добыть ворону. Или совсем уже банку. Что за чушь я несу... Никакой я не охотник, ты не думай, я не в этом смысле! «Нет, нет, я не думаю. Ты хорошо рассказывал. Расскажи ещё, что ты чувствовал без меня», — говорит Рыбка. Калачов слабеет от умиления. У неё такой голос. У неё такое сердце! У неё такие глаза. Какого, кстати, они будут цвета? У Катюши в Москве они голубые — но это неприемлемо: декоративно. В трамвае было много солнца и мало пассажиров. Калачов удобно устроился у окна. Мимо потёк городской пейзаж, потекли мысли — стройные ясные мысли обо всём вокруг и обо всём внутри себя по порядку, ладно так — точно и без мудрствований — а зачем? — рядом плыла родная душа, которой ничего не надо объяснять, а только называть — и Калачов называл свои мысли о встречных предметах и разные мелькающие воспоминания ухватывал и вплетал в свой рассказ, ни о чём особенно не задумываясь, — и не было на свете рассказа гениальнее, чем тот монолог Калачова для Рыбки. Удивительный день. Восхитительная минута, целый ряд минут, много. Ну вот бывают же в жизни такие минуты, когда всё в порядке, когда ты сыт и ветерок ласкает кожу, и собеседница близка и тиха, как... Стоп, а где же она? Да вот же! И снова тёплая волна из-под сердца и до самых глаз: милая... Милая, посмотри на меня — вот я выпрыгиваю из трамвая на остановке, вот поднимаюсь по ступеням концертного зала. Посмотри: меня, как дорогого гостя, встречает у дверей хозяин вечера — настоящий композитор Вальтер Лопушан. Посмотри, какие у меня друзья. Калачов жмёт руку Лопушану, они обнимаются, говорят друг другу нежности. Вальтер Лопушан в бежевом смокинге и красной бабочке, сегодня у него праздник. – Валюша, поздравляю, — говорит Калачов. – Спасибо, родной, — отвечает Вальтер. Объятие, щетинистый поцелуй. — Ты у меня в тот раз носки оставил. Приди, забери. – Ах, они у тебя! Какая радость. Не зря я так сюда спешил. – Носки свои чуял, кубыть. – Я чуял положительные эмоции! – Они с тебя слетели, когда ты свой рокендрол Свете показывал. – Какой ещё рокендрол? Какая Света? — хохочет Калачов. — И вообще я не ношу носков — всё это буржуйские замашки. И прочее такое. Гостей было мало, можно было трепаться сколько влезет. Гостей было мало у Лопушана всегда: сложно пишет. Пишет, как слышит, а получается — для элиты. Он бы, может, и рад — ан нет, — ну и хорошо. Хорошо, когда в зале все свои. Хорошо, войдя в зал, махнуть рукой первому, на кого упадёт взгляд, подойти и плюхнуться рядом, не выбирая себе места — везде хорошо: мой зал. Моя раскладушка в моей норе. Мой Вальтер на моих скрипках играет мою любимую музыку. Хорошо. Рядом оказался — Рыбка, посмотри! — настоящий кинорежиссёр Петя Денежкин. Мы с ним как-то раз гениальное кино снимали: он пригласил повеселиться, и как-то само получилось — кино. Увы, после вчерашнего Петя был заметно Безденежкин и сильно Хворобушкин. Дрожащие Петины колени упирались в спинку переднего ряда, руки блуждали, головы не было. Это — не голова. – Калачов, — произнёс желудком Петя. — Калачов. – Что, Петя, плохо? – Калачов. Вот такой фон для счастья Калачова (Петя, прости), такой контраст, и музыка. Музыку он слышал какую-то свою (и ты, Валёк, прости), она не совпадала с «наружной», и развращённый попсою слух искал механические ритмы, мелодические блоки, не находил их и дробил, дробил вещество музыки, рылся, снова дробил, измельчал его в пыль, в пудру, пудра искрилась, пыль струилась, разливалась рекой, текла долинами, пели ветры и со звоном из пыли рождались цветы — конечно, прекрасные, потому что мы все их так ждали... – Калачов. – Я здесь, Петя. – Калачов, за мной! Денежкин сунулся в проход и, не разгибаясь, помчался к дверям. Калачов нырнул за ним, удивляясь своей прыти и могуществу режиссёрской команды. Влетев в буфет, Денежкин потребовал себе коньяку — получив, выпил и резко окосел. При этом он стал уморительно похож на обкурившегося китайца. Свежий, поющий внутренне Калачов смотрел на Петю с сожалением. – Калачов, — китайским голосом произнёс Денежкин. — Позвони мне завтра в пять. Можно в Потсдам на халяву съездить. Тебе. Фильм на фестиваль отвезти. Каласо. Калачов расхохотался громким здоровым смехом: – Экий ты славный, Петя. – Я серьезно. Поезжай. Больше некому. Я в Питере должен быть. Каласо. Калачов насторожился. Да нет, не может быть, враньё. На всякий случай понурился: – Да у меня и денег нет. – Там всё оплатят. Отсюда мы тебе дадим. Там получишь марками — привезёшь, отдашь. Ну, решайся. Считаю до трёх: раз... – Через Москву? — быстро спросил Калачов. – Естественно. Всё, Калачов оглох и ослеп. Ударил колокол, изнутри по рёбрам, как по ступенькам, щекоча и муча, побежали бесенята, и ноги сами заторопились куда-то, и руки вспорхнули, и рот вытянулся в глупейшей улыбке, — но Калачов усмирил геройски все свои члены, собрал, построил их и вернулся в зал в полном составе. Сел в кресло, замер неподвижно и ещё глаза полуприкрыл, как меломан будто, но все его мышцы трепетали. В Москву! В Потсдам! НАДО: Сфотографироваться срочно. Нет, сперва постричься. Сходить, заполнить анкету и сдать куда следует. Позвонить в Москву Катюше. Позвонить московской тётушке насчёт ночлега: к Катюше неудобно. Или удобно? Позвонить в Потсдам — как и чего там. И где он вообще находится? Говорят, возле Берлина. Как добираться? Позвонить в Союз кинематографистов. Позвонить Денежкину насчёт денег. Купить билет до Москвы. Купить билет до Берлина. Позвонить в посольство насчёт пропуска в консульство насчёт визы в Германию насчёт кинофестиваля, майн готт. Найти немецко-русский разговорник, я же языка не знаю ни хрена! Найти зонтик. Брюки красные, майка «Be active», майка зелёная, куртка-климбер, кроссовки вымыть с мылом, плавки, носки у Лопушана забрать, сувениров побольше. Фильм и монтажный лист к нему. Денег занять у Жукова, у чумички и где только возможно. Не заболеть. Союз писателей: адреса, пароли. Отнять деньги у Деньжищина — негодяй, наобещал и смылся, нет его. Или не звонить Катюше, а так — экспромтом? Деньги! Деньги! Сумка дор. Сумка — йок. Нет сумки, нет денег, паспорт не готов, без паспорта билет не дают, Деньгович укатил на презентацию «высокой моды». Зачем мне эти головные боли? Мне что ли нужен этот Потс-извините-дам? Так было хорошо ещё неделю назад. Ведь вот ехал в трамвае и подумал: конечно, это блаженство кончится — но как? Чтобы быть готовым — как? Может, думал, заболею. Может, пьяный гангстер иномаркой задавит. Может, в тюрьму посадят за что-нибудь. Так ведь нет — самое невероятное сатана подстроил: Москву и Потсдам. Может, отказаться? Калачов. Прикрыл глаза. И два раза. Проделал. Процедуру «отказа». Всё замедлил и сосредоточился на дыхании. Дышу. Что для человека важнее всего? Воздух. Воздух есть? Ну, и отлично. Калачов улыбнулся, успокаиваясь. Ну, зачем мне этот Потсдам? Принято считать, что загранпоездка — это хорошо. Но ведь это только для тех, кому здесь — плохо. Кто в себе не уверен — тот ищет опоры вне себя. Кому себя мало — тот мчится присоединять к себе ландшафты и людей — затем, чтобы освоить их, присвоить, расширить себя ими и укрепить. Он затевает путешествие, захватническую войну или беседу. Тусовка — тоже от неуверенности в себе, для укрепления. Если я в порядке, мне никого не надо. Я созерцаю, творю. Я в равновесии. Равновесие — космическая необходимость. Оно всегда восстанавливается само: опустел желудок — с неба валится пища, буксует разум — сами собой приходят книги, душа сохнет — Господь шлёт чудесную встречу (если, конечно, ты Ему интересен, такая деталь). И всё восстанавливается для созидания. А экспансией укрепиться невозможно. Расшириться — да, укрепиться — нет. Экспансия, как и обжорство, ведёт к вечным танталовым мукам. Что мы и видим тут и там — гонку, суету невротиков. Общество потребления ненасытно в принципе. Его надо пожалеть. Мне его искренне жаль. Я, не движась, имею то, чего оно никогда не достигнет. Калачов с постным видом пожимает плечами: в этот их Потсдам он, конечно, поедет, но — не движась. И к Кате зайдёт в Москве. Поблагодарит за открытку и, может быть, расскажет ей со смехом о своих горячечных фантазиях на её счёт. И они вместе посмеются и отцепят тяжёлую вагонетку глупых страстей и пустят её под откос. Пойдут налегке каждый своим путём. Калачов пришёл в норму. В норму. В норму... 2. Не движась Калачов пришёл к Люське. — Люська. — А? — Ну, ты чего, сниматься-то будешь или не будешь? Насторожилась. — Буду. — Ну, тогда дай поесть чего-нибудь. Нельзя же так относиться потребительски к художнику. Как сниматься, так — буду, а как хлеба подать... к борщу, например... У тебя что на обед сегодня? — Курица есть. — Вот видишь — курица. Вот и фигура у тебя будет — как у курицы. Знаешь, что Мичурин говорил? Человек есть то, что он ест. Нельзя тебе курицу. Курицу мне можно: пусть я буду круглый и на тонких ножках. И свинью мне можно, и быка. А тебе надо в форме быть, Люська. Недосолила. Не любишь ты меня сегодня. Знаешь, как в Голливуде актёры живут? Вот он в простое год, два, три, посуду в барах моет, мусор подметает — а сам в форме, как пионер. Фортуна подвернулась, он её — цоп. И весь в «Оскарах». Двадцатый век, сама понимаешь, — Фокс. А в той кастрюльке у тебя что? Ммм, а я ещё думал, зайти к тебе или не зайти. Хороший ты человек, Люська, душа у тебя. Я про тебя с Денежкиным вчера весь вечер говорил. Да ты не режь их, не режь, давай так. Он рекламу снимает. Куда деваться. Козий сыр: Фергана ролик заказала. Козу сыграешь? Неправильно реагируешь, Люся. Знаешь, как этот — Ролан Быков сказан? Нет маленьких ролей — есть маленькие актёры. Гурченко козу играла! В «Маме»! Тоже, кстати, Люська. Парик тебе найдём такой же, текстовочку типа: «Ваша мать пришла, козий сыр принесла!» — и фуэте с корзинкой. Фуэте умеешь? Сытый и добрый Калачов объяснил девушке, как делается фуэте, собственноручно покружил ладную Люськину фигурку. Расчувствовался. Обводя рельеф, молвил медленно: — Ты, Люк, своего главного достоинства не знаешь. С тобой так врётся хорошо. Ты моя вдохновительница. Мы с тобой, Люк, огромные бы деньги делали на всяком вранье. Кабы не моя лень... Люська обожала такие медленные речи сытого Калачова. Она таяла, грациозно стекая в строну дивана. Снятые брюки Калачов сложил аккуратно. Потом, после всего уже, он принял душ. Почему-то всегда получалось, что душ — потом. Ну не монтировался душ в середине эротической сцены. Иногда, правда, удавалось сделать его компонентом — тогда под душ становились оба и, как правило, уже не выходили из-под него до изнеможения. – Да, чуть не забыл. У тебя была такая жёлто-корая кофта. – Ну. – Дай мне её сфотографироваться. На загранпаспорт: в Германию еду. – Ой, да ты что — в Германию?! – Кофту, кофту. – Ой, да ты что, она такая страшная. – Ничего, на чёрно-белом она весьма. Порывшись в хламе, Люська выдала ужасную, осиной жёлто-коричневой расцветки вязаную кофту. Калачов сунул её в свою торбу и, уходя, стырил на кухне две красных помидорки. Мысленно покраснел: Рыбка. Пришел к Валентине. – Надо же, — приветствовала его Валентина и тотчас ушла на кухню. – Сразу притих! — закричала она там на кого-то. — Сразу морду свою спрятал! А я вот тебе в следующий раз вот этой штукой — по башке! Паразит такой! — громко дыша, Валентина вышла из кухни, влезла на кресло с ногами и гневно закинула длинную полу халата себе на плечо. — Никакого покоя в собственном доме! Знаешь, этот гад во сколько пришёл? – Который гад? – осведомился Калачов, входя в гостиную и осторожно присаживаясь на край кресла поодаль. – Вон тот гад! Этот — паразит! А тот — гад! Все сволочи. Есть будешь? – Я лучше позвоню. В Москву — не возражаешь? Валентина пожала плечами. Калачов сел за её стол, протянул руку к аппарату — тот завозражал. Валентина вскочила: это меня! Следом метнулся чёрный кот, хватая её растопыренными когтями за пятки. – Ай! — дико взвизгнула Валентина. — Сволочь!!! — Пнула воздух, схватила трубку, пропела томно: — Алло... А, дома. — Кинула трубку на стол, маршем пересекла комнату, распахнула дверь: — ТЕБЯ! — объявила тоном гоголевского Вия. Вышел длинный, тощий юноша с двумя серьгами в левом ухе. Подобрал трубку. – Поздоровайся с отцом! — приказала мать. – Привет, — вяло бросил юноша не то отцу, не то трубке и надолго сгорбился над аппаратом, поминутно роняя «ну». – Вот такие у них разговоры, — призвала Калачова в свидетели Валентина. — «Ну» и «ну». Хватит нукать! Мне должны звонить! Отцу надо звонить! Немедленно положи трубку! – Заткнись, — вдруг сказал сын. – Что?! Ах ты сволочь! — взвилась Валентина. – Сама сволочь! — крикнул сын. Брякнул трубкой, бахнул дверью. Валентина, отбиваясь от кота, устремилась за ним: – Где твой плейер? Где мой плейер, который я тебе подарила? Где он, я хочу знать! Ты должен с ним поговорить, — она решительно повернулась к Калачову. – Да это я взял плейер, — неожиданно вступил Калачов. — Послушать. Валентина опешила. – Как это?.. Ага. И бутылку из-под пива тоже ты оставил? И девки звонят — тоже твои? – Девки не мои, — загоготал Калачов. – Всё ясно. Звони давай. Если что — тебя разъединят. Это какой-то ад! Калачов набрал номер немецкого посольства в Москве. – Гутен таг. Пригласите, пожалуйста, Мартину Лаузитцер. Всё вокруг споткнулось, замерло и уставилось офонарело. Калачов говорил по телефону о визах, самолётах на Берлин, таможенных досмотрах, марках... – Ты что, — равнодушным голосом спросила его Валентина, когда он положил трубку, — в Германию едешь? – Да надо, — таким же и даже более равнодушным отвечал Калачов. — Надо фильм отвезти на фестиваль. Помнишь Петьку Денежкина? Мы с ним фильм сняли, мааленький такой. Ну, то есть — он снимал, а я сбоку стоял, – Тебе надо подстричься, — засуетилась Валентина. — А деньги у тебя есть? У меня есть сто долларов. Ты так с дыркой и поедешь? Давай зашью. Рыбка моя, Рыбка... Композитор Вальтер Лопушан жил также один, но не так же, а намного лучше. Так сказал себе Калачов, выходя из лифта на 16-ом постсоветской планировки этаже. – А, господин барон! — приветствовал его Лопушан. — Вы за своими носками? Света их постирала, заштопала... – Угу, вышила крестиком... – Ноликом! Входи. Есть хочешь? Может, ты водки хочешь? У нас тут осталось. – У вас осталось? Не верю. В кухне. – Ты, говорят, в Германию собрался? – В Америку. – Будь осторожен: одна съездила в Америку — калекой осталась на всю жизнь. Всё своей Америкой теперь мерит. – Тут ещё хрен уедешь, — пожаловался Калачов. — Петяра куда-то пропал — а все педали у него. – Петро? Так он здесь. (Калачов сорвался с места). Да ты сейчас-то не ходи! Он спит, всё равно толку не будет. (Калачов нехотя вернулся). Давай лучше я тебе кое-что новое покажу, — предложил Лопушан. Они перешли в залу. В постсоветской планировки башне из слоновой кости была зала. В зале был паркет, музыкальный центр, баян, настоящая гуцульская трембита и пианино «Кама» с нотной тетрадью невероятных размеров на пюпитре. – Садись осторожно: стул еле живой, — предуведомил композитор, мостясь к клавишам. Это цикл такой будет из пяти миниатюр — «Улитка и Фудзи» называется. Он застучал на клавишах что-то игрушечное в четвёртой октаве, потом вдруг ударил по басам отважно, громко. Калачов скрипнул стулом в смущении, но скоро освоился и даже отметил, что Лопушану восточные мотивы к лицу. Что-то было в его чертах такое – драконье... Вот и движения головы, бровей... – Женский голос! — вдруг объявил автор, не прерывая игры, и запел: В этой бухте Вака, Лишь нахлынет прилив, Вмиг скрывается отмель, И тогда в камыши Журавли улетают, крича... Ну, может, и не эти слова он пел, может, какие-то совсем другие слова — только Калачова с головы до ног будто варом обдало, он перестал слышать и видеть, он поднялся с места, не в силах долее терпеть промедленье, и пошёл ощупью в гостевые апартаменты — будить Петю Денежкина. «Катя, Катя, Катерина», — стучало сердце. Комната была залита весёлым солнечным светом. Между двумя пустующими диванами был на пол брошен гамак, поперёк гамака лежали три фигуры. – Петя, — позвал Калачов, распахивая окно. — Пе-тя. Одна из фигур разлепила глаз. – Тебе чего, солдатик? Калачов укоризненно сел на диван напротив. – Вот, значит, ты где. А мне сказали, ты на презентацию «высокой моды» укатил. – Ммм... Да, высокие морды... были. Они ушли. Нету. – Пётр, нам надо поговорить. Зашевелилась вторая фигура, пробасила: – Только в присутствии адвоката! От таких слов проснулась третья и запищала: – Ну вот, так и не изнасиловали. Ждала, ждала всю ноченьку девушка, надеялась... – Дак чё молчала-то, скромница. Начался утренний похмельный цирк. Калачов взял у композитора денег, пошёл за пивом. Через час умытый, причёсанный и надушенный Петя Денежкин сидел у телефона, пил пиво и нажимал на педали: – Кукушкин! Алё, это Кукушкин? А где он? Ах, это ты, Кукушкин. А я думал, это я — Кукушкин. Опять, наверное, водку пьянствуешь, Кукушкин? Ну ладно, ладно, только не говори мне, что ты там над квартальным балансом потеешь. Слушай, Саня, почему у нас Калачов до сих пор не в Потсдаме, ты не знаешь? Нет, тут он. Наехал на меня, спящего, как трактор бульдозер... Что, совсем нет что ли?.. Надо найти, Саня, мы же договорились... Ну хоть пару миллионов... А он что?.. А она?.. Дай мне её телефон... Я тебе перезвоню, а ты пока свяжись с Союзом кино — пусть для таможни бумагу приготовят на провоз фильма. Я буду в два, поедем брать Козлова. Петя Денежкин положил трубку, решительно хлопнул себя по коленкам: – Всё, больше не пьём. Меньше — тоже, хе-хе... Нет, нет, всё, кремень. Надо кино снимать, хватит хернёй заниматься. — И внезапный поворот: – А ты где раньше был, Калачов? Почему раньше не улегурировал? Немая сцена. Затемнение. Красные штаны висели в школе ещё с зимы. Зимой Калачов изображал перед детьми Санта-Клауса. Натянул свои красные штаны до подмышек, плечи покрыл пышной белой юбочкой Снежинки — как воротником жабо, на голову нахлобучил красный колпак Петрушки. После краткого раздумья навесил салфетку — «бороду» и на нос прилепил кружок фольги. По сигналу ведущей поволок огромный мешок с подарками в залу, приветственно выставляя ладонь навстречу скачущей в нетерпении детворе: «Из вис э скул?» — «Йе! Йе!» — отвечали дети. «Ай эм Санта! Хай!» — «Хай! Хай!» — отвечали дети и двигали ладошками над головой, как настоящие американцы из телевизора, не в силах оторвать глаз от — красных калачовских штанов? — нет, конечно! — от гигантского мешка с подарками. Дети, что они понимают в штанах. Калачов неслышно вошёл в прохладу школы. — Здравствуйте, Виктор Николаевич! — обрадованно снялась с места дородная учительница. Калачов послушно остановился. Здесь он — Виктор Николаевич, не забыть. — Виктор Николаевич, у нас у розетки эта штука оторвалась — я так боюсь! Можно там что-то сделать? Ну и жара, с ума сойти можно, это что за год такой. Калачов посочувствовал. Пообещав исправить розетку и жару (шутка), он отправился на кухню. Только что начались летние каникулы. Дикие дети только что выкатились прочь, школа опустела и замерла в полуобмороке от счастья: тишина и покой, — боже, опустеть бы вот так же хотя бы разок... Кухня ещё работала. Повариха Оля, нетрезвая баба с мужским голосом, подала Калачову белый халат на первое, две тефтели и гору лапши на второе, компот в фаянсовой безрукой кружке — на третье. Калачов накинул халат на плечи и сел за железный разделочный стол. Как хорошо, думал он, разделывая алюминиевой вилкой тефтелю, как хорошо. Главное в жизни — не спешить. Жизнь ведь — вот она, она уже идёт, она — сейчас. Не надо её торопить. Помойка за окном, как всегда, была живописна. Жар от плиты стоял — как в самой дорогой сауне. Новенькая поварёшка Зина была загадочна: секс-бомба после взрыва и обратной сборки. Вся будто склеена из осколков. Тридцать лет на вид. Руки и шея в беспорядочных рубцах и шрамах. Кто она? Глаза отводит. Ладно. Я тоже — неизвестно кто. Повариха Оля навалила лапши неспроста — будет просить наточить ножи. Калачов поел, сдал халат, взял ножи и пошёл к себе в «щитовую». Бедная каморка с отпугивающей надписью на дверях «ЩИТОВАЯ» служила Калачову базой, опорным пунктом. Там, рядом с электрическим шкафом, у него был оборудован маленький верстачок, который можно было одним движением трансформировать в уютную коечку. Калачов выточил себе ключ от запасного выхода и теперь мог посещать свою «базу» даже ночью — если школу сторожил Костя-студент. В другие сутки тоже мог — но очень, очень тихо, прокрасться и залечь, чтобы не перепугать Костину сменщицу тётю Марусю. Лежать и думать, засыпая под шум вьюги или проливного дождя, о том, какое всё же это хорошее слово «щитовая»: щит, защита... На ножи ушло десять минут. Обломок штепселя он выдернул из розетки вообще за одну секунду. Затем он взял свои красные штаны. Порылся в ящиках, нашёл комсомольский значок, старый гривенник – сувениры! – всё сложил аккуратно в торбочку и вышел вон. Как хорошо, что столько дел! Без них ожидание отъезда было бы невыносимо. Вычет из жизни. Ожидание — вычет из жизни. Человек всегда чего-нибудь ждёт — исполнения планов, весны, трамвая, смерти. Минута, когда человек забывает, что он чего-нибудь ждёт, — она и есть жизнь — полноценное, яркое, ясное, счастливейшее бытие, не отравленное никакими ожиданиями — пусть даже и чего-нибудь приятного. Как мало таких минут у человека. Да пошло оно всё к чёрту! Пусть ничто никогда не наступит — вот он мой день, хочу наслаждаться им, его суетой ни для чего, ни для каких целей и не для будущих дней — «не движась», и не думая, не думая о Рыбке. Калачов наслаждался изо всех сил и не думал, не думал о Рыбке... Милая! Да как же это возможно — не думать о тебе! Ведь стоит замедлить шаг — как сзади накатывает тоска. Она обволакивает тело, она кровушку пьёт. Милая, милая, душа плачет, как ты далеко. Бред, короче. Было жарко. Пожарного цвета бронированные киоски, казалось, гудели от зноя. Вяленые продавщицы, наплевав на безопасность, пораскрывали двери киосков и сидели там на коробках, лицами напоминая рыб. Внезапно у одного из киосков Калачов увидел знакомую фигуру сына. «Боже, до чего худой», — подумал он и позвал: – Тема! Артём обернулся. – А, привет. – Здравствуй. Что берёшь? — спросил Калачов и с преувеличенным вниманием приник к пыльному стеклу: — Что тут интересного, так. – Да мне разменять просто. — Артём показал крупную купюру. — Мама дала. – Может, тебе купить чего-нибудь? – Да нет, спасибо, у меня всё есть. – «Пепси», «Херши»? «Чупа-чупс» хочешь? — шутил отец. – Не хочу. – Ну ты чего такой? Ну-ка пойдем, пройдёмся, — Калачов потянул парня в тень. — Ты из-за мамы? Из-за меня? – Что? — удивился Артём. – Ничего. — Калачов помолчал. — Ну, хочешь, поедем вместе? – Куда? В Германию? – Н-нет, в Германию у меня приглашение на одного. В Москву. В Москву, а? Я тебя с моими друзьями познакомлю. С девчонками. Твоего возраста. – Да нет, мне поступать надо. – Да ерунда, поступишь. Там недобор, там у меня доцент знакомый. Поедем? На пару дней? А? Потом я — дальше, а ты — назад? Поедем? Будем сидеть за столиком и глядеть в окно. Мимо будут плыть поля, деревни, столбы будут перелистывать пейзаж — правда, похоже? — как будто листают. В детстве я любил стоять у окна в коридоре. Знаешь, купейный вагон, коридор и — никого. Хорошо протянуть руку в приоткрытое окно и держать её крылом в упругом потоке ветра. Хорошо просто глядеть в окно, часами. Я тебе расскажу о своём детстве. Приключения... Много было всякого, разного... Я тебе расскажу о твоём детстве. Помнишь, я фотографировал тебя у фонтана, ты в него упал, но не испугался, а встал в воде столбиком — чтобы я не передумал тебя фотографировать. Ты боялся, что папа передумает снимать такого бестолкового, неуклюжего сына. А я в самом деле передумал — схватил тебя в охапку и помчался сушить. Наверное, надо было сфотографировать, ты так хотел... А помнишь, как мы с тобой катались на санках? С такой огромной горы и хохотали? А как ездили с моими друзьями на шашлыки? Калачов очнулся и поглядел вокруг: трамвай разворачивался на кольце, он в вагоне был один. Он вообще был один. И кругом неправ. 3. От печали Плыли поля, плыли деревни, столбы перелистывали пейзаж. Горячий, остро пахнущий шпалами ветер через окно задувал на верхнюю полку. Там, на верхней полке, лежал в одних плавках Калачов. Придерживая рукой страницы разговорника, он учил чужой язык. Это новый русский фильм, но о нём сразу заговорили.//даст ист айн нойер руссишер фильм, абэр эр махтэ фон анфанк ан фон зихь рэйден. Я бы сказал, что это хороший фильм.//ихь вюрдэ загэн, эс ист айн гутэр фильм. Хорошо, оставим это. Как говорится: о вкусах не спорят.//гут, ляссэн вир дас. ви ман зо закт: юбэр дэн гэшмакк лест зихь нихьт штрайтен. Я сценарист.//ихь бин дрейбухаутор. Я звукооператор.//ихь бин тонмайстер. Я писатель.//ихь бин штрих... штифт... шрифтштэллер. Шрифтштэллер. Я электрик.//ихь бин электрикэр. Я частный предприниматель.//ихь бин приват унтэрноймэр. Я плохой предприниматель.//ихь бин шлехьт унтэрноймэр. Извините.//энтшульдигэн битте. Господин полицейский!//хэрр вахтмайстэр. Давайте на «ты»?//воллен вир унс дуцэн? Я только хотел спросить...//ихь волльтэ нур фрагэн... Ни за что!//ум кайнэн прайс! Оставь меня в покое!//лясс михь ин руэ! А вот это уже ни к чему!//цас дурфтэ нихьт коммэн! Я надеюсь, что не сломал руку.//ихь хоффэ, ихь хабэ кайнэн армбрух. Я бы хотел заклеить больное место пластырем. //ихь мёхьтэ ауф ди вундэ штэлле айн пфлястэр ауфклейбэн. Пфлястэр. Пфлястэр. Сердце ноет. Калачов поворачивается на один бок, на другой. Нет покоя. Знаешь, какая у меня мечта, Рыбка? Умыть тебя утром, своей рукой. Твой лоб. Твои щёки. Твои глаза без грима. Расцеловать тебя мокрую, протестующую. Знаешь, как... Встречный поезд всё сминает к чёрту. Пфлястэр. Пять часов пополудни. Время — осёл: чем сильнее погоняешь, тем медленне тащится. Радио транслирует какую-то совсем уже псовую попсу. Язык вроде русский — но со сломанным супинатором. Калачов откладывает разговорник, лёжа натягивает свои красные штаны, слезает. Попутчики, пожилая пара, едят курицу, предлагают Калачову присоединиться. Калачов вежливо отказывается. Он обувается и выходит в коридор, бормоча: «Пфлястэр. Пфлястэр». Отыскивает приоткрытое окно, суёт туда ладонь, вертит ею, морщится — кажется, тихо стонет. У Калачова нервный зуд. Нервное желе. Он бы хотел обклеиться пластырем или подраться с полицейским. У него чесотка изнутри. Он сам себе тесен. Так бы и выпрыгнул и побежал бы по зелени рядом с поездом. Или поднял бы тяжёлую, тяжёлую гирю. За неимением гири и полицейского Калачов нападает на ручку окна, толкает её кверху, опускает книзу, снова кверху — так несколько раз. Останавливается, тяжело и удовлетворённо дышит. Он не думает о Рыбке уже давно. Что ему Рыбка, он взрослый человек. И тут, как в насмешку, как диверсия, как шестерка поверх туза, — песенка по радио: От печали до радости — Реки и горы... Калачов обомлел: до чего верно. Нет, ну до чего верно! Ведь вот они — реки и горы... От печали до радости — Леса и поля. И леса, и поля — вот они. Примитив ударил в яблочко. Калачов ослаб и потёк, будто остов вынул из него Антонов: возраст, опыт, правила жизни, посторонние обязательства — всё долой. Осталась глупая, доверчивая душа, в сто сорок первый раз готовая обмануться, устремиться, руша преграды, вслед за бесплотным виденьем. От печали до радости — Ехать и ехать. От печали до радости — Лететь и лететь. И не долетать никогда. Цель достигнутая — смерть, душа умрёт на месте. Она исчезнет в сто сорок первый раз, ты же знаешь. Останется остов — опыт, движимый правилами и обязательствами, — пустой скелет. Ехать бы и ехать... Но как вот ей объяснить?! Отыгрыш пейзажа: переливы зелёного цвета сквозь слёзы умиления, пестрота солнечных пятен. Ворона, летящая вровень с окном. Там — трактор на склоне, тут — деревенька, баба в исподнем посреди огорода. Собака раскинулась в тенёчке, увесистые шпалы сложены штабелями, ослепительный «жигулёнок» качается на просёлке. Тёмно-зелёная речка в ярко-зелёном опереточном боа, внезапное мелькание ферм моста перед носом. И снова — синь... леса и поля... И ничего ты ей не объяснишь. Она всегда лучше знает: От печали до радости — Одно лишь дыханье. От печали до радости — Рукою подать. Это она гонит вагон вперёд. Это она, душа, гонит вперёд время. Это мы, влюблённые дураки, крутим колёса жизни — остальные люди к нам подсаживаются по пути и соскакивают в нужном им месте, так и не поняв, что к чему, откуда такая мощь у пароходов и как может нестись по небу груда металла с ничего не объясняющим названием — «самолёт». А это все мы, влюблённые дураки, наслушавшись дурацких своих песен, развиваем бешеную тягу — от печали до радости... Классная, кстати, аллитерация: да-ра-да. Калачов смотрит на винтик рамы окна и чувствует себя остро живым. Он не шевелится, боясь спугнуть драгоценное чувство: ничего нет, кроме этой минуты и меня в ней. Мы с ней совпадаем полностью. Исчезло прошлое и нет нужды в будущем — всё здесь, уже. Это и есть настоящее время, в обоих смыслах: время сиюминутное и подлинное. Всё остальное — блеф. Деньги-меньги, страсти-мордасти, тело, дело, хлеб, кров, секс, призы, аплодисменты — всё блеф и испарения. Но в любом из этих испарений может настать такая минута. А может и не настать — никакой гарантии. Можно накачаться наркотиками и не получить кайфа — вот облом. Придётся увеличивать дозу. Или учиться впадать в блаженство на голом месте — при виде вот этого винтика, например. Пока рассуждал, чувство ушло. Плохо быть умным. Зачем я умный. Калачов нервно смеётся. Ему опять нехорошо — страшновато и голодновато — как первобытному дикарю. Он возвращается в своё купе, и, когда беспрерывно жующие попутчики предлагают ему пирожки, — не отказывается. Откушав и побеседовав о кулинарии, лезет к себе на полку. Четвёртый пассажир лежит напротив в каком-то странном летаргическом сне. Жив ли? Веер сюжетов. Пожилая чета попутчиков льёт в чайные стаканы водку, выпивает её молча и ложится спать. Калачов наблюдает их манипуляции с благоговением перед непостижимостью бытия. 4. Москва В Москве Калачов не был ровно год. Он шёл по улицам, зорко глядя по сторонам: что нового? Ему почему-то не хотелось выглядеть провинциалом, — для маскировки пришлось разориться на баночку лимонада — образ «беспечного москвича» летом 1995 года: майка, просторные шорты «бермуды» и жестяная баночка лимонада в руке. По части беспечности, кстати, дело обстояло из рук вон плохо. В каждом «бермудисте», вопреки его стараниям, чувствовалась закрученная пружина. Обратиться с вопросом к нему, конечно, можно было — но только в случае самой крайней необходимости и трижды перекрестившись. Зато в городе стало больше стекла. Это хороший знак. Стеклянные витрины без ставен, окна без решёток, павильончики сверху донизу из тонированного стекла, стеклянные телефонные будки... И никто ничего не рушит. В чём дело? Калачов стоял возле телефонной будки и не мог сдвинуться с места. Ум его механически развивал «стеклянную» тему, а сам он (без-умный) смотрел на трубку телефона и никак не мог поверить, что — всё уже, приехал. Осталось поднять трубку и сказать: «Сейчас приду. Ставь чайник на рельсы». Это же тут, рядом, пешком можно дойти. Рукою подать. Боже, отчего такая слабость? Жара. Бессонная ночь. Голод. Хватило бы чего-нибудь одного. Да и зачем, собственно, спешить? Мудрый побеждает неохотно. Калачов спустился в метро и поехал в Измайлово к старой доброй тёте Ане. Кинул вещи, уважил тётушку беседой, поехал по делам. В Союзе кинематографистов на Васильевской нашёл обаятельнейшую Риту Давидовну. Получил от неё официальное письмо на провоз фильма через границу и массу полезнейших советов на эту тему. Пообедал с ней в кафе Союза с большим удовольствием. В Союзе писателей на Комсомольском напоролся на охранника в тропическом камуфляже. Калачов занервничал и стал похож на террориста. С трудом обошёл охранника и двинулся по коридорам, дивясь, зачем нужен в городе тропический камуфляж? Только затем, очевидно, чтобы обратить на себя внимание. Парадокс камуфляжа. Писательский дом был населён бандито-коммерсантами. Калачов с трудом добрался до генсека Союза И. Ляпина, передал ему «привет от Н.Н.» и поспешил прочь. В Содружестве писательских союзов на Поварской, где-то в бельэтаже «дома Ростовых», нашёл всесоюзную няньку Наташу. Пожаловался ей на жизнь, получил членские билеты земляков и, уходя, забыл их там под фикусом. Когда Калачов вернулся забрать билеты, на его месте сидел такой же косматый, как он, только из Сыктывкара, и жаловался на жизнь. Калачов развеселился. «Дом Ростовых» изнутри был украшен гипсом. О молоке с булкой Калачов начал мечтать ещё на Комсомольском проспекте: молоко, булка, о! По наводке няньки Наташи он отыскал в глубине квартала тихий продуктовый магазинчик с приемлемыми ценами — купил пакет молока и булку. Молоко прохладное, булка мягкая-мягкая и сытная-сытная — родная. И не надо мне ваших хот-догов и биг-маков, — жмурился, жуясь, Калачов, — они удовлетворяют тщеславие и любопытство и лишь в третью очередь — голод. Да. И тощую вашу пиццу уберите с дороги, и все эти бананы, киви, манго — всё это несерьёзно. Молоко с булкой — вот правда о вкусной и здоровой пище. Молоко с булкой — вот проверенное средство от всякого беспокойства. Что бы тебя ни тревожило, друг, — жара, холод, зубная боль в сердце, бледная немочь или, напротив, зверский творческий зуд — попей молочка из пакета, парень, потереби батон — и жизнь твоя станет легка и весела. И беспечна — вот чего и м не узнать никогда, не купить ни за какие баксы — твою минуту беспечности, привилегию нищего. Ты сыт, на твоих губах молоко, во взоре блаженство, чешуя забот облетает с твоего тела и уносится прочь тёплым понятливым ветерком. Ты снова юн, мой друг, ты юн и мудр одновременно — и этого богатства у тебя не отнять, оно всегда с тобой. Заберите всё, дураки, — главное останется при нас. Солнышко блестело. Шиповник цвёл и пах. Летали пчёлы. Сонный московский дворик — всё тот же, что и двадцать, и тридцать лет назад, плюс свежая «ракушка» — автомобильная куколка. Окна. За окнами — быт. У ног лежит синяя торбочка, в ней — миллионы. И нисколько не жаль, что деньги чужие и потратить их нельзя. Нисколько не жаль, ей-богу, — Калачов прислушался к себе, проверил — нет, не жаль. А что нам миллионы. Калачову нравилось думать, что он умеет сам назначать себе режим существования: режим экономии, средний обывательский режим или режим разнузданного государства. Но вот ближе к вечеру он встретил на улице своего старого приятеля художника Костю Драгина и как-то неожиданно для себя оказался в престижном клубе «Мираж» за бокалом превосходного ирландского пива. Это хорошо, сразу сказал себе Калачов, это импровизация. Но чужие деньги, между прочим, не тронул. Сидели, болтали с Костей в струях кондиционированного воздуха. Потом встали, пошли в ЦДЛ на презентацию превосходного ирландского Джойса. Там актриса Ж. читала рассказ Джойса о первой любви. Тотчас следом за ней актёр Б. вынимал из штанов свой пенис и заклинал его (пенис, пенис) именами великих ирландцев. Калачов с любопытством вертел головой. Публика злобно, но неуверенно возражала. Взял слово мэтр — переводчик Джойса С.С.Хоружий. Он поднял с пола брошенный актёром Б. микрофон и мягко объяснил собравшимся, что такое Джойс и при чём тут пенис. Публика зааплодировала. Москвичи живут нескучно, подытожил Калачов, покидая с Костей Драгиным Центральный Дом литератора. Ночью спал плохо. Предстояли сразу два важных события: оформление визы в Германию и встреча с Катюшей. Они предстояли так мощно, что подавляли собой все предыдущие. Так надвигающаяся волна словно подтягивает под себя край берега, и мелкие камешки с шелестом бегут ей навстречу: идл, союз, наташа, рита, джойс — разноцветная мелочь перед вздыбленным валом. 5. Костя Но вот ударил вал — и нет его, вала, где он? А камешки на месте. И всё это так странно... Уже вечером, растерзанный, без визы, вывалился Калачов из германского посольства и, дрожа всем телом от негодования, кинулся к Драгину — чтобы поведать, а тот чтобы содрогнулся и исторг. Но ничего подобного не произошло. Едва увидев Костю, Калачов предпочел успокоиться самостоятельно. Почему-то ему вдруг стало ясно, что Костю Драгина своим рассказом о злоключениях в посольстве он не удивит. Да и никого, пожалуй. Они вышли купить чего-нибудь к чаю. – «Штройзель», — прочитал Калачов на ценнике. — Что-то немецкое. Хочу «штройзель». – Или еврейское, — предположил Драгин. — Да, кстати, ты в Германию-то едешь? – Еду, — отвёл глаза Калачов. – Визу уже дали? – Нет ещё. Послезавтра. – А-а. – Сегодня целый день там бился, как регбист. – Ну, а ты как хотел. И всё. И весь разговор. Однако после него Калачов совершенно успокоился и даже повеселел. А чего? Всё нормально. Одной волной меньше. Вернулись в мастерскую. Пили чай со «штройзелем», перекладывали новые «картинки» Драгина. – Ты непредсказуем, — вздыхал Калачов, разглядывая работы Драгина. — А я... Я расчётлив, удручающе расчётлив. – Ты прозаик. – Сам ты прозаик, — вдруг обиделся Калачов. Драгин озадаченно поглядел на него: – Ну извини. — И помолчав: — А ты кто тогда? Калачов начал злиться: – Кто, кто. А сам ты кто? – Я – график! – А-а. – Ну? – Ну, я понял: ты – график. – А ты кто? – Слушай, график, ты мою книгу оформлял? – Вот я и говорю: прозаик. – Нет, ты в неё заглядывал? Про что в ней написано? – Дак ить... – Дак – чо? Я не прозой занят, Костя. Проза для меня — это... отвертка. Инструмент. Один из инструментов. Пауза. – Эээ, батенька, — насмешливо протянул Драгин. — С этой хохмой вы у нас в Одессе долго не протянете. – Ну и не надо. – Здесь всё должно быть чётко. И без интеллигентских колыханий. Я — график, ты — прозаик. А кто мешает, тому — в бубен. И сам не подставляйся. Но привыкни к мысли — здесь, как не вертись, а пять раз на дню тебя обязательно поимеют. Это — минимум, без него ты спать не ляжешь. А будешь подставляться — тебя будут трахать непрерывно. Это Москва. Помолчали. – Кость, — медленно проговорил Калачов. — А зачем тебе это? Ну — такая Москва? Ты же не извращенец. – Начина-ается. Это вот эти ковыряния интеллигентские и есть извращение. А здесь — жизнь. Реальная, без выдумок. Я вспомнил, про что твоя книжка. Так вот: всё, что ты там пишешь, — это твой сон. К жизни он не имеет никакого отношения. Сон! Ты спишь! – Ты как Кашпировский, едрёна мать. Костя мгновенно остыл. Плюхнулся на кровать, закинул руки. Кровать у Кости была квадратная, важная, гостеприимная. В изголовье — шнурок выключателя. Напротив — музыкальный центр, телик. По стенам: гипсовое ухо, крест из веточек, нунчаки, мишень с дротиками, «картинки», гениальные совершенно кусочки ч е г о - т о. За ухом — фото: Драгин с женой и сыном, все трое голышом — дети цветов. На стеллаже — альбомы, кассеты. Бронзовая ступка. Заячья лапа. Пресс-папье. – Да я и сам думал уехать отсюда, — неожиданно нарушил молчание Драгин. — Но куда? Назад — скучно. – Ты в Америку хотел, — напомнил Калачов. – Да нет никакой Америки. — Драгин рывком поднялся, сел. Покрутил чашку. — Всё это сказки для охламонов. Налить ещё чаю? 6. Рика Ну и ладно, сон — так сон. Калачов в своём любимом сне шагал по своей любимой Москве. Лет ему в эту минуту было — где-то от пятнадцати до двадцати. И Москва была — та, прежняя, простая, без буржуазных замашек, взволнованная присутствием где-то совсем рядом некоей Генеральной сверх-личности. Неважно какой. Ею мог быть царь или генсек, ею могло быть чьё-то частное божество с косичками. В Москве хочется любить. Москва — культовый город, она создана для обожания, — и горе, если обожать становится некого. Ад — это невозможность любить. В Москве в ту пору был ад. Но Калачов опять был хитрее всех: он спешил на свидание со своей Рыбкой. Вся Москва для него в этот день была наполнена её волнующим присутствием, и Москве это мистическое присутствие удивительно шло — она молодела, хорошела, обретала величавость столицы. В руке у пожилого юноши трепетал маленький букет фиалок. У станции метро с чудесным названием «Новые Черёмушки» ждал автобуса народ. Прямо под ногами у народа, разбросав в разные стороны лапы, морду и хвост, дрыхнул ничейный, свой собственный пёс. Народ вяло посмеивался. В стороне на низкой чугунной ограде сидела, устало вытянув ноги, девица секретарского вида и презрительно курила. Калачов, сияя, безо всякой цели примостился рядом с девицей. – Сегодня среда, — сообщил он ей. — Улетел мой самолёт на Берлин. Он полюбовался букетом. – И я решил, что это — судьба! Вы верите в судьбу? Девица фыркнула и обозначила попытку встать, но, разморённая жарой, не двинулась с места. – Иногда приходится верить в судьбу, — развёл руками Калачов. — Одна моя знакомая порвала колготки и не пошла в ресторан. В тот же вечер в том ресторане была перестрелка. Её подруге осколок фужера попал вот сюда. – Что же, у вашей знакомой одна пара колготов? — язвительно поинтересовалась девица, по-московски удваивая «а»: «у ваашей знаакомой...». – Да, — беспечно махнул рукой Калачов. — И те взяла на прокат. У мамы. Скандал был... – Что, и у мамы одна пара? – Ага. – Только не говорите, что они достались ей от бабушки. Калачов расхохотался. Девица погасила окурок об ограду и кинула его в урну. – Скучно. Съём не удался — можете идти. Букетик можете оставить. Калачов обалдело протянул ей букет фиалок. Девица взяла и поднялась навстречу автобусу. Калачов заметался в поисках другого букета, но поблизости цветов не продавали, а автобус был именно его, и следующий неизвестно когда, Калачов плюнул и вскочил на подножку вслед за девицей. Ушел сразу же в другой конец салона, чтоб не воображала лишнего. Катюше он всё-таки накануне позвонил. Договорился на вечер и весь день находился в состоянии беспричинного счастья. Он купался в своём счастье, заплывая в невозможные его синие и розовые дали — но не теряя, между тем, из виду берег, зная: праздник этот кончится сегодня ровно в 18-00, когда Катюша отопрёт ему дверь. Ничего между ними нет, кроме пустяковой открытки. Его любовные фантазии находятся сбоку, повторял он себе, и не имеют к реальной Катюше абсолютно никакого отношения. Ни одним обертоном голоса, ни одним мускулом лица нельзя их выдать. Но это — с 18-ти часов, а пока... Пока что он плескался с Рыбкой в радужных водопадах любви и запоминал впрок, бродяга, как ему было хорошо. Чтобы потом когда-нибудь в лютую стужу, где-нибудь на дыбе, с иголками под ногтями, изрезанному в лапшу, удивить своих палачей мимолётной блаженной улыбкой: я пожил. И слава Богу. Калачов вышел из автобуса на нужной ему остановке и направился к знакомой «китайской стене». Впереди, среди прочих попутчиков, он заметил знакомую девицу и замедлил шаг, давая ей уйти. В полном одиночестве прошёл арку. Вошёл в стеклянное парадное, вызвал лифт. Поднялся на нужный этаж, надавил клавишу. Пожалел, что без цветов. Отмахнулся: фигня. Ни одним обертоном, ни единым мускулом… —завёл шарманку, но это было уже лишнее, потому что — дверь отворила незнакомая или полузнакомая женщина. Катюша, та самая, но — чужая. От её приветливой улыбки Калачов ощутил в груди пробоину и услыхал лёгкий затухающий свист опустошения... Всё. Сдулся, как матрац. Ну и хорошо. В следующую минуту он был уже в норме — бодро шутил с хозяйкой, тряс руку какому-то заспанному чуваку с бородой, знакомился с гостями. Внезапно из туалета, как чёрт из табакерки, выскочила всё та же девица с остановки. Калачов зажмурился: – Так не бывает. – Вы – маньяк, – улыбнулась девица томно. Она тоже была уже в норме — свежа и вполне дружелюбна. Звали её Ариной. На столике в глубине Катиной мастерской стояли калачовские фиалки. Ну, вот и славно. Уж здесь-то накормят, это точно. – Ты получил мою открытку? — спросила Катюша. – Сядь, посиди со мной, — попросил Калачов. – Сейчас, только выключу газ. Ушла. Пришла. Но вот позвонили — опять ушла. Через двери было видно — какой-то негр пришёл проститься, он целовал Катюше руки, обнявшись с бородатым чуваком, пел прощальную людоедскую песню. Ушёл. Пришла. Села. Молода, красива, как богиня. – У тебя новая стрижка — вот что, — обрадованно заметил Калачов. — А я смотрю — что такое? – Да, — повертела головой. — Как ты её находишь? – Отпад. Что ещё нового? — Калачов поискал глазами чувака. – Ты получили мою открытку? — снова спросила она. Калачов кивнул. У него внезапно пропал голос. Катюша промолвила с сожалением: – Ну и хорошо... Скажи только: тебе идея не понравилась или сама открытка? – Всё было превосходно, спасибо, — выдавил Калачов. – Почему же ты не ответил? Все ответили. – Кто это — все? – Ну, почти все — участники мэйл-проекта. Мы посылали штук сорок открыток по России и штук пятнадцать за границу. Пришли потрясающие ответы! Пойдём я тебе покажу. – Н-нет, я не могу. Чуть позже, ладно? – Будем делать выставку! – Я рад. Катюша насторожилась: – Что-то не так? – Нет, нет, всё великолепно. Просто я... голоден. – Да? Я сейчас. Потерпи минутку, хорошо? У Игоря сегодня гости, я зажарила антрекоты. Как ты находишь Игоря? – Пока никак. – У тебя правда всё хорошо? – Да, всё великолепно. Она умчалась к антрекотам, а Калачов встал, сказал себе: «В сорок лет ума нет — и не будет», — пошёл осматривать Катюшину мастерскую. Побродил вдоль стен, ничего не видя, потрогал какую-то вещицу. Застонал: «Боже, неужели это на всю жизнь?!». – Как вы сказали? — обернулся к нему любезный молодой человек с эспаньолкой. – Нет, нет... это я так... медитирую. – Не буду мешать. «Первым напьётся», — с неожиданной злобой подумал про любезного Калачов. Когда позвали за стол, он отправился в ванную мыть руки. Долго купал ладони под краном, с любопытством оглядываясь по сторонам и вдыхая запах мыла. Потом вдруг сбросил с себя одежду и встал под душ. Вышел к столу блестящий от влаги, гладко причёсанный. Там наливали уже по второй, все галдели, любезный был ещё трезв. Калачов напал на антрекот. Потом все ушли курить. Катюша налила Калачову суп, он и его метнул. Она ему — добавки, он и добавку. Тогда она налила ему водки и велела: – Теперь рассказывай. Калачов медленно повернул голову к окну и произнёс, печально глядя вдаль: – Мечта. Сокровенная мечта каждого идиота — чтобы его выслушали. Чтобы нашёлся где-то дом, где ему дадут супу, водки и скажут: «Ну, теперь рассказывай». И выслушают, не перебивая, его историю. И — всё. И ничего не надо больше. Калачов хлопнул водки и воскликнул: – А что, давай откроем в Москве «Центр выслушивания историй»! На коммерческой основе: хочешь облегчиться — плати! Разбогатеем. Психологический фон в столице улучшится. Под это дело правительство субсидию даст — соглашайся! Катюша молчала. Калачов повесил голову: – Извини. Стали возвращаться гости. «Вам возвращая ваш вам-вам...». Калачов ушёл на балкон. Скоро к нему пришла Катюша — что-то на балконе поправила, села напротив. – Знаешь, — сказала она, — ты для меня всегда был небожителем, богом. – Я?! Калачов оторопел. – Да. Ты всегда был недоступен, закрыт для смертных. – Я открыт и изъезжен, как Америка! – Об этом лучше спроси меня. Ты знаешь как кто? Ты — тибетский лама на скале. – Я Чебурашка! Я Винни-Пух! Я Крошка Енот— погладь меня! — страдальчески выкрикнул Калачов. — Я Барби... Катюша смеялась весело и звонко. Они помолчали. – Давай я напишу тебе ответ на твою открытку, — предложил Калачов. — Прямо сейчас! Давай! Я оформлю её лучше всех твоих... – Я знаю. Ты оформишь её лучше всех. Я очень надеялась на твой ответ. Но я не могла его заказывать: немота Рыбки — специфика проекта. Калачова поцарапала «специфика», но он не возразил, поник послушно: – Понимаю. – Да и... нужен почтовый штемпель. – Ах, штемпель... Ну да, тебе нужен штемпель. – Такой жанр. – Ну, так я вышлю открытку тебе из Берлина — хочешь? Вот с таким штемпелем! – Ты летишь в Берлин? — заинтересовалась Катюша. – Да. Завтра. – Я ничего не заказываю. – Я всё понял: немота Рыбки. Она улыбнулась и ушла к гостям. Калачов зажмурился и слегка стукнул головой о стену. Стена была колючей. Калачов вздохнул и пошёл в туалет. Из туалета навстречу ему выпорхнула девица с остановки — кажется, Арина, да, Арина, — уже косая. – Мущина, когда мы с вами поговорим о судьбе? – Я ещё не выкурил свою последнюю сигарету. Туалет не запомнился. Снова комната. В комнате кипит концептуальная дискуссия: – Тут тебе не там! – А ты купи слона! – Тут тебе не там! – А ты купи слона, чё ты. – Тут тебе не там! — кричит бывший любезный молодой человек с эспаньолкой на лице, теперь он растрёпан и пьян отменно. — Тут тебе не там! Слона ему насмешливо рекомендует грузный старикан в майке с портретом леопарда на животе. Он вертит в руках блестящие наручники и обсуждает с бородатым Игорем их дизайн и эргономику. Игорь — безнадёжный интеллектуал, назад ему хода нет. А вот Калачову — есть: и назад, и вперёд, и вбок — Калачов свободен. Он может позволить себе роль клоуна, а этот ваш Игорь — никогда. Жизнь Игоря — труба: только вперёд. Свою неволю он будет называть целеустремлённостью. Катюшу жалко. Катюша счастлива. Ей кажется, что Калачов присоединился к гостям. Она обманывается. Калачов осушает чарку за чаркой, смеётся, что-то говорит — а сам чувствует себя ламой на скале. Хуже — отцом Фёдором, устремившимся за колбасой и позорно застрявшим. Прибыл спасатель — лысый хиппи Серж. Ну правда: олдовый хиппи, волосы вылезли напрочь — такая вот подлянка со стороны обожаемой природы. Драма. Серж, как положено — обкуренный, сразу направился к Калачову, безошибочно чуя ауру «буддиста» (и именно в кавычках — т.е. облажавшегося). Калачов тоже издалека оценил нового гостя. Запел форте «Стробэрри Филдс форэва», поднялся навстречу, обнял Сержа, как старого друга: «Ну, как там везер?» — «Файн», — отвечал Серж, даже не пытаясь вспомнить, знакомы ли они. Булькнула водка, потекла неспешная беседа на англо-блатном эсперанто. Ступенька в сознании, и вот Сержа уже нет нигде, и это неважно. Люди уходят, люди приходят — работа стоит. – Что у тебя стоит? – хохочет Арина, да, это – она. – Что надо. – А-а, — хохочет ещё пуще. Настроение хорошее. Они едут в автобусе обнявшись, потому что качает. Калачова понесло, он чешет ватным языком, не умолкая: – ...«Вовнутрь открывается» — это хорошо. Сказал Господь Бог и открыл дверь наружу. Нет, у нас в Германии всё не так. У нас — айнунтцванцихь фирунтзипцихь! — лучше в руке синица, чем под кроватью «утка». Сказал один древний перс. В Персии утки водятся? Смотри — у меня рука к поручню примёрзла! Я вчера был на презентации Джойса, это психиатр известный, он себе обрезание сделал, чтобы смоделировать синдром Ван Гога, не привлекая лишнего внимания. Ну, ты понимаешь. После презентации хожу, мучаюсь в ожидании угощения. Подскакивает какая-то администраторша: «Ну вы едете или нет?!" — мне. Я: «Конечно! Давно пора». Она: «Слава Богу! Хоть один здравомыслящий человек остался», — это она мне говорит. Я сразу подрос на вершок, а она дальше: «Я беру билеты на 22-30. Где все ваши?». Я смотрю на неё вот так. А она: «О Господи, это Голгофа!». Чё к чему? Нет, Аринка, ты можешь мне объяснить? Хватает меня, голодного, суёт в тачку, везёт на Казанский вокзал и сажает в поезд к психиатрам. Полный поезд психиатров! Прикинь, какой шизняк они там устроили. Ещё поезд от перрона не отошёл — я уже был сыт, пьян и почти кандидатскую защитил. Как это... Синкопы ассоциативного ряда слаборефлексирующего бомжа в режиме разнузданного гусарства. Овации — еле ушёл. Спрыгнул где-то возле Агрыза. Это какой город? От Арины Калачов позвонил Катюше. – Алё. Ты просила – я позвонил. – Слава Богу. Мы волновались. Ты откуда? – От Арины. Родионовны. – Не ходи, пожалуйста, никуда больше. Ладно? Поздно уже. Рика тебя разместит. Пожалуйста. – Катя. – Что? – Ка-тя... – Что? – Катюша... – Я слушаю, слушаю. – Сегодня был хороший вечер всё равно. Я ехал... долго... — Калачов замолчал. — Не получается. Немота – ты права. Я лопну, наверное. Сойду с ума. – Ты напиши лучше. Повесть. – Ах, да. Ты славная. Ты меня уважаешь? Калачов положил трубку и снял вторую кроссовку: он сидел в коридоре полуобутым. Вошёл в комнату. Рика стелила постель. У неё была узкая, длинная, бесконечно длинная спина. Широкие плечи и обидно маленькая грудь. Зато поцелуй её был крепок, как ром: Калачов покачнулся и рухнул мимо кровати. Рика кинулась сверху, обрывая с себя тряпьё. Калачов с юношеским проворством снимал брюки без помощи рук. Четыре секунды покоя — пауза для наслаждения первым вкусом. Первый вкус — самый верный. Первый вкус – последнее человеческое желание: дальше – инстинкты, животные конвульсии, безумие страсти, захлёб. Тоже, конечно, — но не то. Четыре секунды китайского наслаждения кануном. Потом были индийские игры. Ацтекские жертвоприношения. Набеги свирепых гуннов. Потом Калачов велел Рике надеть его майку и вяло ускользать, а сам играл с ней, как мазандаранский тигр с полуживой мышкой, — катал лапой по всей квартире и урчал. Уснули в кухне. На рассвете Калачов проснулся и обнаружил на себе плед, а рядом с собой — Рику, сидящую по-турецки с банкой тушёнки в руках. Она ела тушёнку с хлебом. – Где я? — зашевелился Калачов. — Это Потсдам? – Это психушка, – с набитым ртом ответила Рика и протянула ему банку. — Хочешь? – Пить хочу. Попил. – Есть хочу. Поел. – Слушай, — сказал он Рике, — ты вся дрожишь, возьми плед. – Мне не холодно, — сказала Рика. — Мне страшно. Калачов задумался. – Мужа боишься? – Я ему не нужна. – А чего боишься? – Не знаю. Я, наверное, истеричка. – Ты — птичка. Птичка Рики. Иди сюда. Раннее, раннее утро. Лето. Город спит и солнце светит впустую. Солнцу нравится светить впустую, оно же — солнце. Ему нравится спящий город, оно бесится на цыпочках между домами — неподвижными белыми гиппопотамами. У одного гиппопотама открыт глаз. Любопытное солнце медленно приближается к нему, заглядывает внутрь — там кубическое пространство, набитое хламом. На полу среди хлама, закутавшись в клетчатый черно-бурый плед, сидят два озябших первобытных человека. Сблизив косматые головы, они напряжённо смотрят на пустую консервную банку у их ног. Похоже, в банке прячется какой-то смысл, и человечки его выслеживают. – ...А его и нет. В юности все боялась продешевить. Такая фигура, такие данные — куда бы всё это пристроить, чтоб дивиденды и всё такое. А все врут. У всех помойка, один вид только. Год за годом, год за годом. Думаешь: когда оно всё кончится-то, скорее бы. Фигура уже не та. Последний вот — хороший парень, безотказный: одел, обул, в Италию повёз. Италия... о... А здесь у него казино. Работа по ночам. Хозяин он там или гардеробщик — не добьёшься. Застрелят его. Или взорвут. И меня заодно. В подъезд вхожу, как на Голгофу. В машину не сажусь... в лифт... каждый угол в доме — враг. Гости уйдут — я, как дура, в ящик уставлюсь — и до рассвета. Пылесос гоняю по ночам, стиральную машину... От таблеток мне ещё хуже. И от вина — сначала хорошо, потом — ужас такой, знаешь, без причины. Ушла я от него. Он себе через неделю другую куклу завёл. Молодец. А я опять дура. – А ещё галлюцинации бывают, — вставил Калачов, — со страху. – Что? – Ко мне однажды гость лез по вентиляционному колодцу. – Серьёзно что ли? – Я был очень удивлён. Стена — в локоть толщиной, прикинь, в ней вентиляция — ну, в ладонь, не больше. Не может никто лезь! А я вот слышу — лезет, кряхтит кто-то, совсем рядом. Трезвый был. Сперва вооружился, потом прикинул — ну не может этого быть! Посветил туда... – Опять ты всё врёшь. – Не веришь. Ну и зря. Калачов, кряхтя, переменил позу. – Ты нигде, а я — везде. А по сути разницы между нами — никакой: сидим тут два дурака под одним пледом... Сходи за меня в туалет, а?.. Да нет, я понимаю тебя: я ведь не всегда бродягой был. У меня всё было: дом, работа — что там ещё? — определённость. Я был определён. Сосчитан. Определённый — с чёткими пределами, значит. И всем вокруг это было удобно — моя определённость. А я в ней сомневался: я, вишь ты, книжки читал. Писал, то есть. Не помню, что вперёд. Сучья вошь — литература, деревянный макинтош. Она мне жизнь спасла. После того, как развалила её. – Чай поставить? – Я занялся практикой дзен. Я отверг предметы, полюбив их дао. Слышала такую фугу — про дао? Я полюбил процесс. Я стал манить результат, а не гоняться за ним, вылупив шары, изо дня в день, как это делаете вы. Я начал жить. Кончились пытки, я начал жить каждую минуту! Это было классно. Я отказался от всякой респектабельности — от определённости вообще. Я бросил городить фасад и взялся чистить свою помойку. – И что? – Всё отлично, как видишь. Я отказался от общества – общество отказалось от меня. Всё превосходно, всё по нулям. Никакой зависимости. Никакого страдания. Никакого, слава Богу, комфорта. Меня больше ничто не заденет, меня нечем зацепить. Нечем! Я даже от имени свое го отказался! Имя — якорь, ты-то хоть меня понимаешь? – Пожалуй, да. – А для них это — клиника. – Пожалуй, да. – Я стал неопределим. Это была моя цель, и я её достиг. Вершина моей свободы — кульминация их ненависти ко мне. Я их понимаю: трудно общаться с неопределённым человеком. Потусоваться с ним — прикольно. А жить каждый день — как? Облако в штанах. Какие у облака, извините, права и обязанности? И потом, неопределённость пугает. Облако раздражает вьючных своим кайфом. Понимаешь, я стал делать то же самое — но с удовольствием. Я понёс свой вьюк, играя, — это злило несчастных: значит, ты можешь больше — но не хочешь. Не хочешь ведь? Не хочу: два вьюка — это уже алчность. Ну и пошёл на фиг! Ну и пошёл. Трудно быть богом, Аринка. Чуть приуныл — и ты уже просто бомж. Я бомжую, я бомжую, я постель давлю чужую... Я запретил себе унывать. Я тружусь каждую минуту, я наслаждаюсь каждую минуту, я проживаю четыре жизни враз. Я меняюсь: завтра я буду уже другой. Я думаю о Боге... Всё и все обманут и уйдут, оставив извиваться червем, — и ладно, и хорошо: твой Бог всегда с тобой. Делай для них всё, что можешь, но не отдавай им душу. Ему отдавай. А потом меня не стало совсем. Понимаешь: я зануда, я всё довожу до конца. И себя в этой игре я довёл до конца. Я кончился — и вот тогда ко мне в вентиляцию полезли друзья. Последний час: вот я поднимаюсь на девятый этаж — пешком: ночь, лифт не работает, темно. Иду, поднимаюсь по какой-то гулкой шахте. Чужой дом, чужие звуки. И с каждым шагом мне всё тяжелее идти — но не от усталости — мне всё больше чужеет здесь. Чужеет. Я креплюсь. Надеюсь, что это приступ уныния, всего лишь, это уже было, надо потерпеть, перетерпеть это, — уговариваю я себя, но уже знаю, что это — конец. Чужой дом, мне туда не надо — но больше идти некуда, и я иду. Ползу. На девятом этаже голоса, там компания подростков. Все знают, что такое компания подростков в беспризорном 94-ом году. Я вынимаю из-за пазухи припасённую на этот случай дверную пружину и закладываю её в левый рукав: конец мой будет весел. Я иду прямиком сквозь них. Не помню их... Затаившиеся в полумраке зверёныши... и каждый из них — Артём — мой сын и кредитор... Стекляшка дешёвого вина — одна на всех, им мало, они алчут, разозлённые непрухой, тогда как все вокруг хапают и хавают и на тачках носятся... — и тут я им прямо в лапы. Дюжина Артёмов. Я иду сквозь строй, и мне почему-то всё равно. Меня здесь нет, меня уже нет нигде. Возможно, поэтому меня и не тронули. Не знаю, мне было уже не важно. Я отпер чужую дверь чужим ключом, вошёл. Сел на белую табуретку посредине чужой кухни и... умер. Перегорел. Слишком много всею. Я стал как-то неинтересен сам себе, перестал регистрировать мысли — и они встали. Тупость. И больше ничего. Пустая оболочка безразлично сидела на табурете и по какой-то чисто механической причине не падала. Даже скомандовать повешение было некому. Пусто. И вот тут, по известному правилу, ко мне и полез этот. Помощник. Но я не обрадовался — и это был решающий момент. Я мог бы расценить вторжение как помощь — принял бы беса, тот бы занял вакансию и пошел править бал. Он мог тихо сожрать меня изнутри. Мог направить по чужому следу с пружиной в руке. Мог учинить громкую вакханалию с битьём стёкол иномарок — и я бы был застрелен владельцами, как бешеная собака, — о, с каким бы наслаждением они пустили в ход свои цацки. Или повесился бы сам... Но я не обрадовался: бес был мне чужой, видимо, так. Я загляделся на свои кулаки. Они были исправны. Я с удивлением обнаружил, как замечательно исправны мои руки и ноги! Дурню достался превосходный аппарат, а он не сумел им с толком распорядиться и бросил. Хорошо ещё, не прикончил. Это была ревизия нового командующего, новый командующий принимал парад: здоровые, уже многому научившиеся руки; здоровые, столько раз выручавшие ноги; здоровое, безотказное сердце — здорово, орлы! Свиньёй надо быть, чтобы предать такую славную компанию. Я не предам вас никогда, я буду лечить вас, кормить вовремя и заботиться о вашем отдыхе. И мои генеральские проблемы вас не коснутся. Виват! Виват! Виват! В ту ночь я спал спокойно и торжественно. Та ночь стала для меня точкой отсчёта, личным Рождеством Христовым. Я был сир, наг и точно знал, в какой стороне Бог. Вот так мне повезло: я начал вторую жизнь, не потеряв памяти о первой... кажется. Вот именно. Калачову не мешало бы оглянуться по сторонам. Уже давно не было рядом собеседницы. Не было кухни. Он шёл по асфальту между домов, без конца объясняясь со своею судьбой и уверяя её в своей лояльности. В самый патетический момент его нежно толкнула бампером под зад иномарка. Калачов отскочил, но не обиделся, а с колотящимся сердцем поблагодарил судьбу за дружеский знак, читаемый ясно: полно врать-то, эк тебя растащило, парень. Неопределимый ты наш, — осклабилась иномарка и поехала дальше. Только и делаешь, что определяешься, — нахмурился сам на себя Калачов и пошёл прочь от этого болтуна. Болтун (сельск.) — неоплодотворённое куриное яйцо. Из такого, сколь ни высиживай, всё одно толку не будет. Такая вот похмельная синкопа. Калачов купил в ближайшем киоске банку очищенных томатов в собственном соку. Вышел с нею на безымянную набережную безымянной реки. Нашарил в торбочке нож, аккуратно вскрыл банку. Медленно, с наслаждением катая во рту каждый кусочек томатной плоти, опустошил её. Замер надолго, глядя в воду. Безымянный. Спокойный. Как вода. В стороне на газоне молодой атлет в белом костюме играл с собакой. Их игры были суровы и одновременно сердечны. Оба рычали, с любовью глядя в глаза друг другу. «А эти москвичи — хорошие ребята, — подумал Калачов вообще. — А что с лимонадом в руке прогуливаются — так ведь жарко». Полный любви и покоя приблизился он в назначенный час к воротам немецкого консульства — чтобы получить, наконец, свою визу и улететь. У ворот никого не было. По команде Зигфрида с талончиком в руке он вошёл внутрь. Сбоку стола, по-домашнему, сидела улыбчивая девица в белой блузке с чёрным галстучком и запросто раздавала паспорта с визами. Люди брали, кланялись, радостно шутили с девицей и улетали счастливые. Прямо за порогом раскидывали руки – крылья, с треском и хлопаньем взмывали в белое от летнего зноя небо и улетали клином на запад. Калачов волнообразным движением подал паспортистке свой талончик. Та порылась у себя и сказал почти по-русски: – Вашей визы нэтт. Может быть, в понеделник. И она прямым коротким движением вернула талончик Калачову. Охранник властно показал рукой на дверь. Облом. Облом. В понедельник фестиваль уже кончится. Облом. Короче и точнее не скажешь. Какое ёмкое слово – «облом». Такое ёмкое, что никто не знает его полного смысла - кроме Калачова. Что эти утлые тинейджеры, щеголяющие словцом, понимают в настоящем стопудовом ОБЛОМЕ. Облом, облооом. Жизнь кончена. Мыкаться по России, обживать один угол, другой, третий, пятый, двадцатый, терять счёт квартирам, терять начало, терять контакт с населением, из последних сил гордо слыть пришельцем, странником, пророком, мля, украшением страны – которой, сам знаешь, ты не нужен, непонятен потому что, ты – чужак, немец, ехай давай, там твоя родина. Что-что? Там моя родина? Какая приятная неожиданость. А вдруг? А вдруг моя родина – там? Кукиш с маслом, и никаких «вдруг». Нет вообще никакой родины. Драгин прав: всё это выдумки для охламонов. Калачов, каменея лицом, вышел за ворота не нужного больше учреждения и побрёл прочь. 7. Сон о Потсдаме И привиделся Калачову сон. Будто идёт он прочь, убитый, волоча в пыли какую-то тряпку - может, и знамя, может, ещё что – неизвестно и неважно, и стыдно приподнять, чтобы взглянуть. Полный разгром. Лицо каменеет и обваливается кусками, конечности уже не сообщаются между собой и двигаются лишь по инерции. Разбитая армия ещё не распалась и не разбрелась по сёлам, она ещё идёт колонной, но смысл из неё уже вынут. Что-то надо подписать – акт о капитуляции... Надо позвонить Пете Денежкину: фестиваль крякнул, билеты пропали, денежки плакали. Петя застонет. Ребята промолчат. Может, лучше утопиться? Или не звонить, послать телеграмму из двух слов: «Облом, возвращаюсь» – а на сэкономленные деньги поесть? Конечно, а чего. Всё уже. Накатался. Калачов почувствовал странное облегчение. Как будто бы снова умер – но теперь по-другому: без мучений. Новая репетиция в новой трактовке: просто усоп. И захотелось ему посмотреть, как там без него. Ну, то есть, как там вообще? Он вернулся к немецкому консульству, постоял тенью у дверей, покуда последний жаждущий визы, спотыкаясь и падая, на четвереньках не прошмыгнул внутрь. Потом спокойно, очень спокойно поднялся на крыльцо и медленно, с достоинством предъявил охраннику свой розовый талончик. Вот так надо, – покойный Калачов безмятежно улыбнулся охраннику. Тот закивал, заулыбался ответно и приглашающе повёл ладонью в сторону паспортистки. Калачов потрепал его по плечу и перешёл к девице. Послушал её пластинку: «Вашей визы нэтт. Может быть, в понеделник». Возразил равнодушно: «Моя виза есть. Она там», - и указал подбородком на служебную дверь. Девица задумалась. Калачов молча её рассматривал. Голодные солдаты-калачовцы на дальнем просёлке обернулись и уставились с интересом. Цокая каблучками, паспортистка удалилась, покопалась там у подножия паспортной горы и очень скоро воротилась с красной книжицей, украшенной радужной наклейкой. Виза! Как она красиво переливается: Каждый охотник желает знать! Какая ель, как ель, какие фыфечки на ней! Калачов скупо улыбнулся. Его солдаты, побросав кур, мгновено сплотились, грянули оркестры, вздыбились усы – полки двинули на запад. ДРАНГ НАХ ВЕСТЕН! Чудный, чудный сон. Молоденький шереметьевский таможенник в белой рубашке прижимает перстень-печать к калачовской декларации: валюты нет, антиквариата нет, ничего нет. Молоденький малицанерик в голубой рубашке сладко зевает, а на экране багажного контроля тем временем беспрепятственно проходит калачовский фильм, расфасованный по трём банкам - три мины, обязанные взорвать Европу. Молоденький пограничник весь в зелёном, как кузнечик, просвечивает наклейку на паспорте ультрафиолетом. Подозрительно оглядывает мирную худобу Калачова через зеркала. Молоденькая девушка в синем проводит ватагу иностранцев к самолёту; с ними Калачов – плывёт, как рыба. Пузатый аэробус с двумя огромными бочками турбин по бокам украшен надписью: «Diamond Sakha». Почему «Саха»? Саха – это Якутия, недоумевает Калачов, но не возражает: Саха – так Саха. В Берлин через Якутию – а что, нормально. Такой сон. Весело смеясь, Калачов взбегает по трапу. Сахатый джамбо внутри пуст – почему-то. В салоне бизнес-класса, напоминающем своими размерами кинотеатр, вместе с Калачовым пять человек. Калачов решает ничему не удивляться и все «почему-то» вынести раз и навсегда за скобки как общий множитель всего происходящего с ним в его замечательном сне. Сахатый джамбо внутри пуст, ну и хорошо – пять человек расселись по салону где кому вздумалось, юноша и девушка, появившиеся из-за занавески, оба неземной красоты, исполняют для них «танец стюардов». Звучит тихая музыка, на плечах танцоров блики света, на груди галстучки, в руках они держат кислородные маски и изящными жестами обозначают их надевание на лицо. Мягкие улыбки стюардов отвергают эти самые маски и заодно отвергают всякое беспокойство о безопасности полёта. Сладчайшая речь на немецком и на русском попеременно баюкает: «1700 километров... 10 000 метров... 840 километров в час... Через два часа посадка в аэропорту Тегель...» «Что будете заказывать?» – наклоняется к Калачову милая фройляйн в форменной блузе, легко подкатывая четырёхэтажную витрину, всю заставленную яствами. Калачов, полуприкрыв глаза, чтобы не испугать девушку их голодным блеском, медленно подаётся к повозке. Он вертит бутылки и любезным голосом заводит разговор об ирландском пиве, непременно темном, бочковом, «Гиннес», в высоком бокале... «Гиннес» только баночное, огорчается фройляйн, не беда, утешает её, дрожа, Калачов, давайте его сюда и орешков солёных, битте. Он медленно ест, медленно пьёт, но быстро хмелеет и замирает надолго с улыбкой на устах и красочным журналом на коленях... Из воздуха возникает другая стюардесса, ещё краше первой, щипчиками она подаёт Калачову с подносика влажную, нагретую салфетку. Калачов отирает салфеткой персты, не спеша, налаживает столик, ждёт. Пожилую фрау в соседнем ряду обслуживает стюард. Наушники транслируют одиннадцать музыкальных программ и одну - не то стихи, не то псалмы. Что если снять туфли? Ладно, после обеда. Вот его уже несут. Калачов снимает прозрачную крышечку с блюда, нюхает и – стонет тоненько, в унисон с невидимым микромоторчиком под обшивкой. Нет, он знал, что у них вкусно, ему говорили, он готовился, он намеривался встретить западную еду достойно и не сомневался, слушая охи и ахи российских мещаночек с тонкой такой, грустной усмешкой, что уж его-то этим не проймёшь, уж он-то, да... И вот Калачов плачет – натурально рыдает над блюдом, роняя на пол прозрачные вилочки, роняя злые слёзы на сыр и зелень, ничего больше не видя от стыда и безнадёги собачьей своей жизни... Да это хмель, ерунда, просто он расслабился, это всё пиво на голодный желудок. Калачов встаёт, выходит в туалет умыться. Он вздыхает глубоко несколько раз и, развеселясь, вытирает морду женской гигиенической прокладкой из пластмассвого контейнера. У них дизайн, конечно, эргономика, у них чемоданы на колёсиках: чуть приподнимут один угол и – катят спокойно до такси. Калачов уже в Тегеле. Вот он, навьюченный минами, стоит в очереди в кабинке паспортного контроля и щиплет себя за ляжку, силясь проснуться: Германия, однако. Если этот сон сейчас же не кончится, надо будет как-то добираться до Потсдама – а как? «Шпрехен зи дойч?» – пограничник любуется калачовой визой. «Найн», – отвечает с достоинством Калачов, и немец громко радуется шутке. Ему весело; Калачов сдержанно улыбается, но стоит на своём: с чиновниками – только на родном языке. Фриц зовёт коллегу, владеющего русским, тот затевает беседу: цель визита и т.п. – Калачов отвечает, привычно набычась. Но тут он замечает в конце зала юную пару странного вида – длинного худого парнягу в очках и богемную девицу, две белых вороны среди сплочённого импозанта. Свои, – умиляется Калачов. Он поднимает руку в приветствии – те обрадованно машут транспарантиком "КАЛАЧОВ", и всё меняется. «Это за мной», – вальяжно говорит Калачов солдату, дерзко забирает у него свой паспорт и, широко улыбаясь, шагает к скачущей в нетерпении парочке; солдат желает ему вслед удачи. «Херр Калатшофф?» – на всякий случай справляется парень. «Яволь!» – отвечает мэтр из России и хлопает парня по плечу, «Гутен таг», – он кланяется девице. Его сажают в "БМВ", его мчат по солнечной аллее и расспрашивают о России, а он рассказывает им о России по-английски – к собственному удивлению – ах да, все удивления за скобки. «Зе литтл презент, джаст э моумент», – Калачов роется в торбочке, вынимает гривенник 1961 года и вручает девице: «Совьет коин, сувенир». Девица светится от счастья, лопочет что-то – Калачов кивает важно. Мимо проносятся залитые светом лужайки, сетки изгородей, особнячки. Их ритм нарастает, уплотняется, вот дома уже вплотную друг к другу, сплошь – «Из вис Потсдам?» – «Та, та, конешно!». Его высаживают, ведут к координаторам фестиваля. Там огромная, стриженная под мужика Ингрид выдает Калачову порцию улыбок, а также: каталог фестиваля, программу и конвертик с дойч-марками плюс карту города с указаниями, где эти марки можно с удовольствием потратить. От конверта исходит ощутимое тепло. Банки с фильмом исчезают в направлении кинозала, сумка – в направлении отеля, могучую Ингрид разрывают на части прочие гости фестиваля – бэмс! – Калачов остается один. Он выходит на крыльцо. Он один. Вечернее солнце. Ступени. Шаг, другой, пятый. Его нога на немецкой мостовой. Как просто. Эти туфли он купил в ЦУМе за восемь тысяч. Хорошо бы присесть, – не успел подумать – глядь: скамейка на одного – чугунное кресло с деревянным сиденьем и удобной спинкой. Калачов садится. Ему тепло. Немного кружится голова. И еще грустно. Ну, вот она, Европа. Привет. Перед ним маленькая площадь. Справа, судя по карте Ингрид, Николаикирхе — вот она. Напротив — Фильммузеум. За спиной — Альт-Ратхаус, а слева, прямо на мостовой, — лёгкие белые столики под лёгким белым шатром — штрассен-кафе. Там: румяные колбаски, настоящий, без дураков, шницель, разноцветные, фигурно нарезанные, пересыпанные зеленью, пряностями овощи, ветчина и сыр, кофе с раскалённого песка и стакан холодной голубой воды для прихлёба, мороженое, фройляйн в микроюбочке счёт несёт, а вот и Калачов, сытый уже, развалился в белом креслице: а ш т р о й з е л ь у вас есть? штройзель хочу. Алекс Типпих, кудрявый, улыбчивый, в очках, интересуется у Калачова, как там российское кино и вообще. Алекс Типпих — ведущий радиопрограммы «Мульти-Культи», в смысле — культурка и её много, Калачов понимающе кивает. Российское кино специфично, солидно произносит он, но не развивает мысль — встаёт, дарит Алексу на прощание календарик с рекламой своего фильма и соседям дарит налево и направо календарики. Приятные лица, но Калачов уходит, ему надо посмотреть всё: а вдруг где-то рядом от него прячут нечто изрядное. Немецкий закат, например: алая черепица, рыжая мостовая и длинные тени на ней, музыка, немецкие тинейджеры на скейтах излетают над бетонным кратером и падают обратно, взлетают и падают: там в кратере что-то кипит, должно быть, какое-то буйное варево восторга — кипит и брызжет молодыми телами. У борта столик, там две весёлые девчонки штампуют значки с именами. Как ваше имя? — Дитер Болен, — не задумываясь, отвечает Калачов. Девчонки хохочут — аппарат: склдым — ему на грудь прицепляют бляху «Дитер». Дитер-кондитер. В Альт-Ратхаусе фильм на шведском, в Фильммузеуме — на французском. Титры на английском, наушники — на немецком, — Дитер, ты куда? Вышел, качаясь. Уже темно. А ведь ещё yтpoм был в Москве — ну и денёк, бо-оже. Плюхнулся в дежурный «БМВ»: «Спать — слип, слип». Мухой пролетели по вечерней раззолоченной штрассе, въехали в тёмный сад и вдруг сразу угодили в ярко освещенный патио гостиницы; встали. Тишина. На стекле стильно: «Art-Hotel». Арт-отель, блеск. Но сил уже нет. Шагнул к дверям — те отпрянули, распахнулись широко — в зеркалах, облитый светом, встал, как пугало, растерзанный гостеприимством бродяга с идиотской брошкой «Дитер» на груди. Шофёр сзади желает доброй ночи. Найн, найн, — пугается Болен, — ком, битте, битте, ком. Шофёр понимает, ведёт больного через вахту, потом наверх, по заглушенным, как в самолёте, коридорам, отпирает дверь его магнитной карточкой, включает свет, вот — кровать. Доброй ночи... И сразу наступило утро. И кончился сон. Дикий, несуразный сон, — Калачов улыбнулся ему вдогонку. Теперь всё по порядку. Прекрасно выспавшийся Калачов открыл глаза и улыбнулся отлетающему суматошному сну. Потом он улыбнулся юному солнцу за окном и синеве. Потом — себе, свободному, всё успевшему вчера, несмотря ни на что, и теперь свободному. Так лежал и улыбался, оглядывая свой гостиничный номер. Безукоризненно ровные белые стены и коряво-коричневая балка для контраста, мебель изысканно-чудаковатой формы — арт-стиль, наверное. Телефон. Телевизор. Бар с холодильником рядом с постелью — так: набитый бутылочками. Постель — широчайший, мягчайший престол под девственно белоснежной простынёю, белоснежный валик с ленточками по бокам вместо подушки и невероятно лёгкое полупрозрачное одеяло: его подбросишь — оно медленно опадает. Подбросишь – опадает. И снова. И ещё. Поиграв так с одеялом, Калачов с сожалением встал с постели и направился в туалет. Нажал на выключатель и... остолбенел. Нет, дизайном спальни Калачова не удивить, Калачов видал спальни и покруче. А вот чтобы так отделан был клозет... Нет, ну, слов нет. И освещение, как в театре. И слив электронный. А это что? Регулятор температуры воздуха — поставим 26 градусов. Из щелки уголок салфетки торчит, потянешь — следующая салфетка так же уголочком выставится. Тут какая-то хитрость укладки. Калачов недёргал салфеток пол-корзины — так и не разгадал секрета, плюнул. В душевой кабине ручка — полусфера, и плафон — полусфера с ручкой: хочешь — сделай воду мелким дождиком, хочешь — крупным, хочешь — струйки в косички заплети. Ах, как любит Калачов мыться! И где только он не мылся, горделиво думает Калачов, в каких странных домах, в каких фантастических корытах, просто перечислить — книга получится, энциклопедия российской жизни. Что ни ванная — то норов, что ни душевая — то характер. А если ни ванной, ни душевой, ни даже бойлерной никакой на пути? Тогда фляжку пристроишь на дереве, пробку чуть приотвинтишь — мойся. Можно и без воды: полстакана водки на тряпицу, оботрёшься весь — как новорожденный. К тому же: чаще моешься — реже стираешь. Калачов понюхал рубашку. Ничем. Годится. Он оделся. Повязал на шею щегольской платок и растрепал шевелюру. Арт-подготовка: русские идут. Прямой и важный, покинул номер. Горничная в коридоре поздоровалась первой: «Гутен морген». Приятно. И портьерша с улыбкой: «Гутен морген». Милые девушки. И вообще, немцы симпатяги, но язык у них какой-то гробовой: с утра все о морге. Никогда их не любили на Руси — немтырями звали. Ну что, где у них тут столовая? (Так держать — снисходительно, но не развязно). Светлый зал ресторана. В глубине за столиком двое русских: Винтер и Кавычко. И тут подгребает к ним третий — такой же русский А м б а р ц у м я н. И они напиваются, естественно, как черти. И нет здесь никакой игры слов, всё буквально: двое русских. Издалека видать наших в чужой стране: матовые они потому что, а те — глянцевые. Те — глянцевые, а наши матовые, пористые — всё впитывают, впитывают. И пусть один по фамилии — немец, а другой — украинец, всё равно они матовые ребята, и А м б а р ц у м я н — такой же. Как тут не напиться? «Я тоже русский, можно к вам?» — как в разреженном пространстве кричит Калачов, дублируя сообщение жестами. Кругом вата чужого языка, и как сквозь вату: «Привет, привет... Я Винтер, а это — Кавычко из Киева. Олесь, ты же в Киеве сейчас?.. Да... Да... Я вот тоже тут фильм привёз, Пети Денежкина. Калачов — моя фамилия... Знаем, знаем, в каталоге видели... Завтрак — даром... Даром?! А ужин?». О, даром! Безвозмездно! Калачов пружинистым шагом идёт к «шведскому столу». Там такая выкладка... Калачов набирает на блюдо деликатесов груду, сверху наваливает ещё одну груду, посыпает зеленью, прижимает сверху вазочкой бланманже, один мизинец просовывает в ручку кофейной чашечки, а другим подхватывает банан и идёт к «русскому» столу. Оттуда официант отбегает с горой грязной посуды, там Винтер и Кавычко развалились в креслах, ослабили пояса. «Киношное дело — халява в законе», — рубает балык Калачов. Винтер и Кавычко согласно кивают, им нравится. «Жаль, что у них нет подносов», — Калачов делает вторую ходку к кормушке, набирает полную миску «тутти-фрутти» или как у них это называется — разноцветные кубики тропических фруктов в собственном соку, сгребает ещё что-то там в ярких пакетиках... На улицу киношники выходят, как три жирные утки. Солнце. По газону бродит юноша в клетчатом фартуке, клетчатой кепочке и с острой палкой в руках — ищет мусор. Увидит бумажку — наколет её на палку. Если нет бумажки — листик какой-нибудь опавший наколет. Зато граффити, аэрозольная живопись, — везде, на всех заборах и столбах, сплошь и с большим изыском: знаки, буквы, буквы, символы. Красочная, но ведь чушь наверняка. Хорошо, когда не знаешь языка и живёшь не здесь, — поглядел, порадовался пляске цвета и уехал нетронутый. А местным каково? Бранденбургер-штрассе, уютный бульвар. Цветные домики — игрушки, кафе и магазинчики в ряд, кадки с зелёным вереском на тротуаре, люди гуляют, люди газеты читают в креслицах прямо посреди дороги, мимо едут на великах подростки, увешанные тряпьём (такая мода): сорок одёжек и все без застёжек — за плечами рюкзачок. Нега разлита в воздухе, воля. Калачов громко и с удовольствием хохочет: «А я-то думаю, что за цирк? А это у него вместо намордника!». Он стоит перед жирным бульдогом, привязанным у велостоянки, у бульдога ведро на голове — прозрачное пластмассовое ведро без дна пристёгнуто к ошейнику — это воротник безопасности, вместо намордника, такой фасон. «А я решил уже, что с ума схожу, — неселится Калачов, — из ведра собака выглядывает!». Это они уже выпили пива? Или ещё нет? Каштаны, платаны, грабы, буки, веди — парк Сансуси, чудные аллеи меж дивных дерев, — это было когда? Это было уже с Анечкой. Весёленький немецкий «Архи-кич». Итальянская мура про Геную. Французское кино из жизни педиков. Фильм русского Винтера. Фильм украинца Кавычко. А вот — фильм Пети Денежкина в соавторстве с Калачовым. И что? Темнота зала, бледные отсветы на лицах зрителей, ровное дыхание — немцы смотрят нашу жизнь. Калачов ревниво вслушивается, косит глаз. Нет, мимо. Наша жизнь проносится мимо них, не замутив их безмятежности ни в малой мере. Пару раз почудилось оживление, пару раз поднимались с мест и уходили — тоже реакция, но в общем — мимо. Ноль. Калачов подавлен. Мы им неинтересны, если копнуть. И весь этот фестиваль — большая ложь, если честно. Красивая сказка про то, как должны жить люди: ездить друг к другу в гости, обмениваться энергией, чтобы, значит, вместе двигать культуру и т.д. Чепуха. бпагополучие — их цель, зачем им вникать в чужие проблемы? Нет, ну вот так, попросту: если моя цель — благополучие, зачем мне ваши другие цели? Мне интересно кино про разные пути к моей цели. Мне волнительны помехи на путях к ней. Мне болезненны утраты её, т.е. его — благополучия. Тогда отчего они так свистят рекламе «МММ»? Вот наша дама привезла на фестиваль подборку рекламных роликов приснопамятной конторы с глухонемым названием из трёх букв. Привезла с научной, понятно, целью — поговорить об эстетике жлобства и феномене её успеха на путях к вожделенному благополучию. А в ответ — дружный свист. Немцы не выдержали дебильного рефрена. Ну ещё бы — каждые 30 секунд: «АО МММ!» — десять раз подряд: «АО МММ!». Немцы не выдержали. Что русскому здорово, то немцу — смерть. Может, я и в самом деле — немец? – Ничего я не понимаю в кинематографе, Матиас. – Энд ми — ту, — вздыхает Матиас. – И я, — вздыхает Юра Винтер. – И я, — ржёт Олесь Кавычко. И все ржут и чокаются стопками. А чего там понимать-то: кич, он и в Африке — кич. Олесь, переведи немцу. — Он понял, — сдавленно сипит Кавычко, занюхивая свою горилку печеньем. Это было уже без Анечки, она уехала домой на трамвае. 8. Анечка Ане Линке, координатор фестиваля, в свои двадцать лет кроме родного немецкого, владела английским, русским и шведским. И вот, где-то на второй день, в кафе, Калачову вздумалось заказать к пиву солёных орешков. Он подозвал официантку и принялся ей объяснять. Как будет «соль», он вспомнил на двух языках, а «орехи» — ни на одном не может вспомнить, ну хоть тресни, вот мука. И у Олеся заколодило. И никто вокруг не поможет, хотя Калачов так подробно и доходчиво объяснил им, дуракам, жестами уже три раза — как земляные орешки растут, как их выкапывают, как чистят и жарят с солью, как едят с пивом! Калачов собрал вокруг себя толпу восхищённых зрителей, но солёных орешков так и не получил. Они все сговорились, он потом понял, — чтобы он психанул, чтобы пошёл искать переводчицу, чтобы нашёл Анечку и влюбился в неё. — Даст ист Бабилон! — трагически воздел руки к небу Калачов и уронил их обессиленно и поник головой под аплодистменты собравшихся. Потом решительно поднялся и вышел. Он скорым шагом пересёк площадь и вошёл в Альт-Ратхаус с единственной целью — узнать у мамаши Ингрид, как по-немецки «солёные орешки», и вернуться триумфатором. И объявить там, в кафе, свой заказ во всеуслышанье как победу над немотой. Это будет смешно: все уже забыли, танцуют, а он опять за своё, вторая серия. И это будет серьёзно. Ингрид не было. На её месте хлопотала юная особа, полная противоположность рослой мадам с измождённым тусовками лицом. Калачов замедлил шаг. Беленькая, голубоглазая, никаких следов горестного опыта ни в чём. Остановился. Ни в личике, ни в интонации, ни в жесте — стоит, говорит по телефону безо всякого жеманства. И не будет у неё горестного опыта, вдруг понимает Калачов, ей не надо, она свободна. Ей не надо плутовать, кокетничать, не надо утверждаться. Какое изумительно здоровое, природное существо! Какой грубый, глупый, нетрезвый я! – Чем могу быть полезна? — она говорит по-русски. – Эээ... Я тоже матовый, да? – Простите? – Как вы узнали, что я русский? – Я видела вас днём... – Да?! – И вы говорили по-русски. – Неужели... Где были мои глаза. – Здесь была Ингрид. – Бог с ней. Как вас зовут? Её зовут Ане Линке, она изучает русскую литературу в Берлинском университете. Боже мой, русскую литературу! У неё взгляд непуганного эльфа, и она что-то хочет понять в русской литературе! Да это невозможно — без меня! Да, да, всё решено. Я проведу её жуткими закоулками, застенками и казематами русской души, в которых не утихают стоны, я подарю ей бесценный горестный опыт — ключ. Ключ: если не к литературе — то к жизни, если не к жизни — то к литературе, к чему-нибудь одному тот ключ обязательно подойдёт. Боже мой... литература... деревянный макинтош... — Что с вами? Кончается дежурство. Юная Ане спускается по древним ступеням Альт-Ратхауса и с непреклонной улыбкой следует мимо развесёлого балагана кафе, куда её тщетно манит златоустый демон Калачова. Нет, нет, мне пора. Ну и правильно, радуется Калачов и отсылает демона на конюшню, а сам целомудренно провожает девушку домой. Они бредут ночным Потсдамом, они говорят о высоком искусстве, и бабочки немого восторга щекочут сердце своими лёгкими крыльями. Калачов мужественно переносит счастье. Он отмечает каждый свой шаг, запоминает как можно надольше все звуки, цвета, запахи, зная подлинно, что это и есть — счастье, что вот сейчас он счастлив вполне, зная по опыту, что всё дальнейшее будет хуже и кончится вообще кислятиной, как кончаются все праздники, а сейчас — канун, взлёт и парение в потоках пред-чувствий. Они мощны и великолепны, пред-чувствия, котёл фантазии бурлит, клокочет, клубятся образы, теснятся под тёмными сводами тысячелетней пещеры — седой колдун лежит в кайфе, неподвижен его тусклый зрачок... Калачов держится молодцом, ничего снаружи не заметно, только дрожит он всем телом сильно — но они идут не касаясь, девушке незаметна его дрожь. Ане весела, нет и следа усталости от работы: молодость.Нет напряжения, опаски, поворот головы грациозен, глаза просторны — нет заслонов, стенок — у Калачова кружится голова: посмотри, э т о г л а з а в л ю б л ё н н о й ж е н щ и н ы ! — шепчет ему демон. Вернулся с конюшни, выпоротый, и опять за своё: она ещё вчера тебя заметила, ты ведь такой яркий, выпуклый, русский — к тому же — литератор, языковая практика, опять же, русская литература, загадочный менталитет... От обилия козырей на руках Калачов шалеет, а тут бар, от неожиданности Ане соглашется, и они входят, точнее — оказываются внутри: здесь тротуары втекают в бары без ступеньки, без порожка — сам собой оказываешься внутри, как во сне. Как во сне, без размышлений Калачов заказывает себе и Ане водки и нахально обучает фройляйн, как пить «на брудершафт» — есть такой добрый русский обычай... Ане от изумления пьёт до дна, целуется с Калачовым и в следующее мгновение становится Анечкой... Ну невозможное это имя — Ане! Кто? — Ане. Кого? — Ане. Кому? — снова Ане. Как неваляшка. То ли дело — Анечка. Склоняется по всем падежам, как миленькая. Ты ведь знаешь, что такое падеж, Анюта? Демон ликует. Демон склоняет Анюту к падежу. Гадок бывает великий и могучий, но откуда Ане Линке-то это знать?! А демон пользуется, морочит ребёнка. Будь Калачову двадцать лет, он пошёл бы дальше. А так — только до Брандербургских ворот. Там посадил девушку на трамвай, а сам остался со своим демоном один на один. Демон в ярости едва не придушил Калачова: упустить такой случай!!! На Брандербургских воротах натянут огромный экран. Напротив, в грузовом «мерседесе», полыхает передвижная киноустановка. Между — толпа панков, хиппи на роликах, пожилые фрау с мопсами на поводке — все глядят в одну сторону. Это ночной показ шедевров. Посередине торчит несчастный Калачов, съеденный бесом, он смотрит на грека Зорбу, а видит немку Ане Линке. Её губы... волосы... цветное колечко на пальчике... Пустая ночь, в пустом тоскливом «Арт-отеле». Воспалённое утро, пустой завтрак в препустейшей компании двух гениальных режиссёров. Вчера один из них проиграл другому двадцать «кукареков» и теперь по команде «Должок-с!» в самое неподходящее время орёт с наслаждением: «Кукареку!». Вчерашние огненные испанцы сегодня без гитар, сидят смирно и никого из вчерашних друзей не узнают. Калачов берёт корыто с полюбившимся фруктовым компотом «тутти-фрутти», выходит на террасу. Садится на солнышке в плетёное креслице, ноги — на другое, замирает, глядя на залив. Ему является Ане, неслышно садится рядом. Сидит рядом молча. Рядом. Молча. Яхта в речном заливе отваливает от пирса, полощут её паруса, ловя ветер. Вода называется — Хафель. Земля называется — Бранденбург. 9. Дом без забот Ну, наконец-то! Калачов смеётся над путеводителем, довольный: нашёл! Вот он — Дом Без Забот, не зря ехал в такую даль. Сансуси (в переводе означает «Дом без забот») — так назвал прусский король Фридрих II (1740-1786) свой загородный дворец. Сегодня под этим названием подразумевают парк площадью ок. 290 га с дворцами и другими зданиями, построенными в период с 1744 по 1860 г.г. Парк относится к самым замечательным произведениям немецкого садово-паркового искусства. Его главная аллея протянулась на 2 км и ведёт к Новому дворцу в конце парка. Расширяясь, аллея образует на своём протяжении круглые площадки, которые украшены статуями. На самой большой из них стоит Большой фонтан. Отсюда широкие лестницы ведут через искусственно сооружённые уступы вверх ко Дворцу Сансуси. Это одноэтажное здание в стиле рококо с богато украшенным фасадом и эффектной колоннадой построено в 1753 г. по проекту архитектора Георга Венцеслауса Кнобельсдорфа (1699-1753). Внутренне помещения отличаются роскошным убранством. Комната Вольтера напоминает о пребывании великого французского поэта и философа при прусском дворе 1750-1753 г.г. Картинная галерея... собрание картин преимущественно 17 в.: Рубенс, Ван-Дейк, Тинторетто, Караваджо и др. В нескольких шагах отсюда — Грот Нептуна... Одна из самых старых построек парка — Китайский чайный домик... собрание китайского фарфора. Театральный зал Нового дворца — один из красивейших залов того времени... коллекция старинных музыкальных инструментов. Исторический ресторан «Драхенхаус» — «Дом дракона». Дворец Шарлоттенхоф... рабочий кабинет и спальня Александра фон Гумбольдта. Замок Цецилиенхоф... Сталин, Рузвельт, Черчилль. Ане ждёт его у южных ворот парка Сансуси. Что ни слово — то музыка: «Ане ждёт его у южных ворот парка Сансуси». Сидел в своём пыльном Новогаютинске, штопал носок, варил суп из пакета на чёрной жирной плите и вдруг: «Ане ждёт его у южных ворот парка Сансуси». Это где? Это в Потсдаме, недалеко от Берлина, рукой подать. Да ну, на что мне это «Сансуси». Ну съезди, неудобно же — девушка ждёт. Милый, славный городок — тихий, солнечный, зелёный. Фрау, идущая навстречу, искренне огорчилась, что не знает, где южные ворота парка. Водитель фургончика в комбинизоне перетаскивал коробки — его Калачов отвлечь не решился. Пошёл по наитию и – нашёл. Картина: низкая, в рост человека, чугунная решётка парка, распахнутые настежь ворота в беззаботные кущи и — никого, ни одного человека ни там, ни здесь, лишь одна девичья фигурка застыла у входа, бесконечно трогательная в своей неспособности к актёрству, к тактике выжидания и подачи себя. Это Ане, она просто ждёт Калачова, и всё. Гигантский парк, потрясающие ландшафты. Зелёные лужайки, ручьи, мостики, утки. Кроны кустарников глянцево-зеленого, бурого, белого цвета смыкаются, как шарики разноцветного мороженого. Беседки, аркады, увитые цветущим виноградом. Дворцы... «Дворец великого герцога...» старательно выговаривает слова Ане. Она сегодня отчего-то смущена, зажата, нет вчерашней восхитительной легкости, свободы. Как пуглива свобода, сэр, блудливо усмехается демон, ну да её и не было никогда. Её вообще нет на свете, вашей свободы. Есть оранжерейное воспитание, вот и всё. — Где конюшня? — хмурится Калачов. — Забыл? Демон ретируется. Калачов мягко останавливает Ане: – Ты хорошо рассказываешь, и речь у тебя правильная. – Правда? – Правильнее, чем у меня. – Это плохо? – Для гида — хорошо. Только я не турист, Ане, вот в чем дело. Я быстро забываю информацию, даже самую удивительную — забываю. – Туристы тоже забывают, — смеётся Ане. – Но я всю жизнь буду помнить другое... кору вот этого дерева, например. Калачов кладёт ладонь на ствол исполинского вяза: его кора на вид — мрачные фьорды, как если бы глядеть на них с высоты. Правда, похоже? А на ощупь — тёплая небритая щека великана. — Я экстрасенс, — улыбается Калачов. — Мне не нужны внешние данные, если что — я найду их в справочнике. Я ценю внутренние достоинства... ээ... предмета. — С этими словами он, естественно, берёт руку девушки и медленно подносит её к своим губам. Жест этот неизбежен сюжетно, и совершает его не Калачов, и даже не демон, а некий персонаж, и слабые попытки девушки освободиться — тоже сюжетны и не принимаются во внимание. — Посмотри, какой грот, — шепчет девушке персонаж, и у Калачова отчего-то начинает болеть сердце. — Какое романтическое место, сколько вздохов, безумных признаний (в кадре — натиск персонажа, полуобморок девушки), интриги, дуэли, шёлковый платок... с буквами... (и долгий страстный поцелуй в диафрагму). Калачов приоткрывает глаза. Он обнаруживает себя стоящим посреди старинного немецкого парка вблизи нагретой солнцем каменной кладки грота. Кладка грубая, вкривь и вкось, местами разрушенная. Сверху, из-под шапки зелени, свешивает бледные пряди юная повилика, а навстречу ей карабкается старый облезлый плющ. Калачов улыбается ему как брату. Он любуется им. Сухие, отмершие плети на старом камне удивительно знакомы. Рубенс, Ван Дейк, Тинторетто... библейские драмы... Сухие ветви так значительны, так живописны, так талантливо мертвы — как дай Бог каждому из нас в своё время, думает Калачов и зачем-то радуется неожиданной мысли. В следующее мгновение философ обнаруживает в своих объятиях прекрасную Гретхен. Она вся отдалась поцелую. Слушает, должно быть, пенье стихий в себе самой, Фауст как таковой ей не особенно нужен. Очнулась, распахнула очи: где это я? Он ласково обводит пальцем её лицо. – Ты в раю. – Я умерла? – Нет, умер я. У! — пугает он. Смеются. Взявшись за руки, они поднимаются по ступеням к ветряной мельнице, похожей на огромную курицу Рябу. Целуются там. Калачов перестаёт соображать. Ане щебечет что-то про рок-музыку, про то, как она пятого была на Темподроме, слушала Катрину и Волны — так она сказала: «Катрина и Волны» — ирландский фолк, фьюжн и ещё какой-то "мерсей-бит". Калачов обожает «мерсей-бит», обожает неизвестную Катрину и все её волны до последней. Калачов обожает сестрёнку Ане Бобо и её маму Кристину, а также её швейную машинку и журналы мод. Ане, оказывается, сама шьёт — ну разве она не чудо! Они ещё куда-то идут, что-то смотрят. Они опаздывают на дежурство в Альт-Ратхаус, получают взбучку от Ингрид и расстаются до завтра. – Почему до завтра? До вечера! – Я полная, — сияет Ане. — Я больше не могу. Он понял, он соглашается, целует ей мизинец и выходит. До завтра. Сидит в темноте кинозала, смотрит с ненавистью на экран: там полная чушь, — встаёт, идёт прочь. Находит в баре Винтера и Кавычко. Кидается к ним с безумными лобзаниями: у него любовный жар. А те, конечно, в пять секунд остужают пафос Ромео. На то они и режиссёры, утихает Ромео, чтобы остужать, вправлять и подтягивать, чтоб никакого «папосу» в обозримом пространстве нашего гиблого «фердипюкса». Се моветон. Йя, йя, натюрлихь. Стаканчик доброго ямайского рому и наблюдение за приготовлением немецко-турецкого пирога «доннер-кебап». Это уже на улице. Три русских чувака, вытянув ноги, полулежат в плетёных креслицах, а на авансцене молодой турок безо всякого «папосу» квадратным ножом рубит ломтями красное мясо. Он нанизывает много-много ломтей на сверкающий меч и вставляет увесистую стопу вертикально в электропечь. Там стопа на мече вертикально вращается малой скоростью, а Кемаль сбоку плещет на неё разными коктейлями. Берёт из-под белой салфетки три румяных лаваша, мягких, как перина в «Арт-отеле», и рассекает их один за другим вдоль круглым ножом. Затем бросает круглый нож на салфетку и кривым беспощадным ятаганом состругивает готовое мясо с непрерывно вращающейся стопы. Набивает лаваш, как карман, струганым мясом, резаными томатами, луком, зеленью, заливает внутрь кому белый, кому красный соус и суёт его под горячий пресс. Через десять секунд выхватывает оттуда отформованное объеденье, подаёт его в кружевном пакетике и кланяется в пояс. 4 марки 55 пфеннигов — и голода можно не бояться шесть часов: «доннер-кебап». Тёмное «Потсдаммер бир» — ещё 4 марки. На лужайке наискосок резвятся панки с мочальными хвостами вдоль спины, как у кирасир. Почему — как у кирасир? — недоумевает Калачов, но не находит ответа и отменяет все вопросы. Остаток дня решает провести в буддийском безмолвии — чтоб никаких компаний, никакого «папоса» — одно только Дао. 10. Сон о Берлине Дао Калачова проходило через мост и упиралось в железнодорожную станцию «Потсдам». И вот попадает он как будто на станцию и хочет ехать в Берлин электричкой, как это делает каждый день Ане, когда у неё нет каникул. А как купить билет? Айн момент. Открывает Калачов свою волшебную торбочку и вынимает оттуда разговорник, выписывает что надо, монтирует на бумажке и подходит к кассе. У кассы очередь, человек пять. Знакомое дело – очередь! – веселится Калачов, но люди друг за дружкой исчезают, и он остаётся один перед широким окном. За окном кассирша в белой блузке, Калачов говорит ей колдовское слово: «Битэ» — и она замирает. Калачов поднимает бумажку повыше, откашливается, откидывает голову — кассирша начинает часто-часто моргать — и выразительно читает абракадабру: «Битэ айнмаль Берлин, Эс-драй цук, хин унт цурюкк». Кассирша бросается сразу во все стороны, нажимает клавиши обалдевших автоматов — выдаёт Калачову красивый билетик. 3,70 марки, а если каждый день, то дешевле. Тут же подкатывает прямо к кассе электропоезд, всасывает Калачова внутрь, и заодно с ним всасывает полдюжины велосипедистов прямо на велосипедах: платформа вровень с салоном и опять никакого порожка. Двери закрываются, мимо окон униформисты катят пейзаж. Особняки, ограды, эстакады знаменитых на весь мир автодорог — всё как на картинке, только покрыто разноцветным лишайником граффити, сплошь. Хотя нет, не сплошь — разрисована одна лишь муниципальная собственность, к частной лишайник не пристаёт. Разрисованы автобусы, столбы, бордюры тротуаров; рисунки большие, маленькие, подряд и друг на друге и вдруг — щёлк — пошли чистенькие заборы частных вилл, такие гладенькие — так бы и прыснул аэрозолем, но нет — некоторые так и облупились чистыми. За сеткой одной из вилл зеленеет поле для гольфа, за сеткой другой — игрушечная железная дорога с мостиками, тоннелями, малюсенькими деревьями, игрушечной автостоянкой, станцией и посёлком в дюжину ладненьких домиков под черепичными крышами, с крохотульными цветами под кукольными окнами, в окнах загорается свет, струится уют, и мы, кукольные, сидим там с Анютой, пьём чай... Станция Цоо, Берлин. Калачов покидает вагон и окунается в неожиданно чуждую стихию. Сравнить эту стихию ему не с чем: в Потсдаме — мило, в Москве — больно, здесь в Берлине — никак. Здесь тебя нет, не было и не будет никогда. Но Калачова это устраивает. Незримой тенью сквозит он в пёстрой толпе вдоль нарядных улиц, любуется, дивится, силится постичь чужую поэзию чужого бытия. «Битэ, во хэльт хир дэр аутобус нуммеэр хундэрт?» — декламирует он по бумажке седому господину в очках. Тот улыбается, трясёт головой, лопочет что-то по-бельгийски. А может, по-голландски. Калачов холодеет: неужели в Бельгию попал? И как ему из этой Голландии выбираться? Мысль взять и проснуться не приходит ему в голову. Он повторяет своё заклинание снова и снова, в результате Берлин возвращается. К нему подкатывает огромный двухэтажный автобус № 100. Калачову нравится номер, нравятся низкие, над самым асфальтом, ступени. Вот он входит, протягивает щекастому водителю в белой сорочке при галстуке дойч-марки. Тот выдаёт ему ещё один красивый билетик с отметкой времени и места посадки, кладёт здоровенные руки на руль и трогает с места, продолжая прерванную беседу с двумя весёлыми девушками на первом диване. А Калачов стремится наверх, во второй ярус. Там пассажиров нет, и крыши — тоже! Второй ярус полон восторга и солнца, и Калачов едет, едет по Берлину один! Нет, он летит! Он поёт что-то про «наших казаков» на всю кипящую Кайзер-штрассе, и пушистые беленькие старушки во встречном омнибусе машут ему ладошками. Они его понимают, у них тоже нет крыши, слетела; транспорт со старушками похож на корзину одуванчиков. Триумфальная арка. Под ней проводит свои войска Калачов. Войска проходят торжественным маршем, пыжа груди. Но что это? Миновав Арку — кульминацию триумфа — они попадают в волчью яму необъяснимости и кувырком падают вниз. На той стороне Арки исчезает привычный здравый смысл и возникает обратный — такой парадокс — ещё более здравый. На той стороне — новогаютинский рынок, только торгуют там не бакалеей, а амуницией армий всего мира, и заодно — наградами и деньгами всех времён и народов. На той стороне площадь Абсурда, шутки ради называемая Паризер-плац: знаки доблести и славы, предметы гордости, символы власти кучами лежат на брезентовых прилавках и плачут по родному Триумфу и хохочут: купи любой! поменяй на что хочешь! в любом количестве! почти даром! Полкило Золотых Звёзд Героя — на поленницу из Маршальских жезлов! Каски вермахта вкупе с советскими бескозырками – на тонну поддельных кусочков великой берлинской стены! Блестящий генеральский мундир, снящийся воякам, висит на плечах обкуренной шлюхи: забирай обоих, что в придачу к чему, решай сам. Антитриумф. Триумфальная арка наизнанку. Рядом — рейхстаг без купола, ущипните меня. По обезглавленному параллелепипеду ползают человечки, заматывают его широченными лентами, бинтуют, называется – арт-проект какого-то польского американца. Вокруг по газонам ходят немцы (по газонам — немцы!), ходят семьями и глазеют на человечков, жуя кукурузу и гогоча. Очаровательная француженка в красной шапочке Шарля Перро крутит ручку шарманки и поёт, притоптывая, пристукивая деревянными башмаками. Болгарская нестинарка под волынку пляшет босиком по битому стеклу. Джаз-бэнд из шести рыжих пыльных фраков уже отыграл и собирает манатки, матюкаясь по-русски. «Привет, матовые», — говорит им Калачов. «О, земляк, дай закурить. Давно из России?» — «Сто лет». 11. Музей кино Калачов заплакал и проснулся. Солнце стояло высоко, ромб света на стене лежал низко. «Арт-отель», 10-46 местного, потсдамского времени. Калачов решительно сдул с себя невесомое одеяло, прошёл в ванную. Выдавил на зубную щётку восклицательный знак. Брился особенно тщательно. Ну, душ — как всегда. Завтракал скромно. Трёх дней изобилия вполне хватило, чтобы насытиться. Взял кофе, сэндвичи и чашку фруктового компота на сладкое. Вышел на солнышко, присоединился к Олесю Кавычко; Винтера не было. Олесь завтракал с подружкой, оба обрадовались появлению нового лица, задвигались, заговорили — надоели уже друг другу за ночь. Подружка была из Будапешта, капризная, глаза маслинами. Калачова с неё мутило. Перед глазами стояла Ане, моя Ане, где ты, — без вопроса повторялась мантра на одной тоскливой ноте. Вслух он лениво шутил и имел ненужный успех, от этого шутил ещё ленивее и ещё успешнее. Олесь подбрасывал реплики и урчал. Подружка хохотала, как безумная. За минуту до скуки они профессионально закруглились и встали. Иллюзион. В кадре мастера: Лелюш, Эйзенштейн, Коппола, Феллини, Чаплин с тросточкой, Калачов с девушкой. Все неподвижны. ДЕВУШКА. Ты веришь в сон? КАЛАЧОВ. Не знаю. ДЕВУШКА. Сегодня я видела плохой сон. КАЛАЧОВ. Я тоже. ДЕВУШКА. У нас с тобой нет будущего. Пауза. ДЕВУШКА. Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь. Скажи! КАЛАЧОВ. У нас с тобой есть настоящее. Они целуются — долго и нежно, то с силой, то с грустью продолжается их немой диалог, летают их руки, скатываются и снова взлетают, накрепко пеленая тела страстью. Вопрос о будущем уже позабыт, и нет диалога — дуэт; губ не разнять. Они застывают в изнеможении, обнявшись. Мимо проходит пожилая чета, не замечая молодых. Молодые выходят из кадра, мастера остаются — они картонные, а на мониторе — как живые: такой аттракцион. Это «Фильммузеум», музей кино, здесь полно аттракционов. Они целуются везде. У террариума с вещами Марлен Дитрих, в зеркальной гримуборной Марики Рокк, среди колючей проволоки нацистского периода, в декорациях дворца багдадского визиря. В закутке позади огромного антивоенного черепа он, вконец обезумев, раздел её и стал раздеваться сам. Как вдруг дёрнулся фантастический биоробот в углу и заговорил с ними по-немецки. На Ане это не подействовало никак, а Калачов, не зная языка, вообразил себе бог знает что невероятно смешное — и всё испортил. Точнее, он самонадеянно решил отложить всё на вечер. Они покидают укрытие. Ане, дрожа, ищет пуговицы, её правая грудь ведёт себя своевольно и не хочет прятаться в блузку. Ане торопливо смеётся, она приводит себя в порядок и исчезает, не сказав ни слова. Калачов с неопределённой улыбкой остаётся стоять перед расшитыми золотом туфлями Мука. 12. Конференция четырёх По городу флаги, плакаты, по городу шествие духового оглушительного оркестра и блестящего взвода бравых барабанщиц — они завораживают зевак верчением барабанных палочек и согласными взмахами стройных белых ног. Клоуны, акробаты на раскрашенной платформе, в небе — аэропланы, листовки, пурга листовок, бумажные шапочки, колпаки, носы на резинке, сласти. Трибуна со световыми эффектами, с трибуны — речи, выклики победителей, вручение призов. Закрытие фестиваля. Калачов, причёсанный, стоит с бокалом шампанского в огромном зале со стрельчатыми окнами, игольчатыми лампами. Он глазеет по сторонам. Посмотреть есть на что — кругом иллюзионщики, мастера грёз и мастерицы-грёзы. Одежда — без протокола: карнавал, восхитительный произвол, фейерверк индивидуальностей. Всяк заявляет себя теперь в одежде: то ключевое, что было недосказано в фильмах, то любимое, что все дни почему-то бездарно провисело в шкафу, то ударное, что по строгому расчёту было оставлено на финал, — всё теперь на виду. Апофеоз. Калачов медленно панорамирует зал, тренированным глазом обирая детали. Но всё не впрок — сочные, яркие детали, мелькнув, исчезают, как ягоды в траве. Кузовок без дна: Калачову в действительности нужен только один человек — Ане Линке, Ане, где она? Калачов нервничает. Деликатно маневрируя, он движется по залу. Его окликают, заводят разговор — он улыбается, уходит. Он находит её в конце зала за ширмой. Взмывают скрипки. Ане прелестна, она белокура, голубоглаза и пронзительно, мучительно свободна. Одной рукой она вскрывает прозрачные судки с закуской, а другой зачем-то тычет в клавиши компьютера. – Когда ты освободишься? — спрашивает Калачов у абсолютно свободного существа. – Завтра утром, — смеётся Ане. У Калачова ощутимо вытягивается лицо. – Давай сбежим, брось всё, давай сбежим, — бормочет он чужой текст неизвестно откуда. – Что? — переспрашивает Ане. У неё весёлые белые зубы. – Ничего. Я буду на площади, в кафе. Приходи. Хотя бы ненадолго. Она кивает. Он отходит. Он ставит бокал на столик, пальцы занемели от стекла. Пора домой. Домой... Перед ширмой играют скрипки, струнный квартет. Перед скрипками жуёт тартинки Олесь Кавычко, лауреат, сегодня он отхватил второй приз в номинации неигрового кино. – Олесь, я в трауре, угости меня водкой. – Айн момент! — по-братски откликается лауреат Кавычко. — Рули потихоньку в кафе. Там Винтер должен столик занять. Ты один? — Вопрос, как нож в сердце. — Ага, а я пока свои плёнки заберу, — смущается Кавычко. — Я только заберу, закину в гостиницу и назад — это где-то полчаса. Чтобы потом не дёргаться, верно? Спокойно посидеть. Калачов находит на подносике водку или что-то похожее — опрокидывает в рот. Как вода. Девчонка на скрипке играет самозабвенно, враскачку. Асексуально — скрипка ей заменяет всё. Кругом ходят люди с бокалами и без, без конца окликают друг друга, заводят разговор, что-то записывают — адреса — и расходятся, рекомбинируют безлико. В сторонке стоит несчастное создание в нарядном шифоновом платьице и широкополой шляпе. Никто не подходит к ней, и скрипки у неё нет, которая заменила бы всё. Фройляйн в жёлтой ужасной панамке, сунув руки в карманы «полусредних» — до середины голени — штанов, что-то длинно объясняет толстяку в клетчатом пиджаке. У толстяка чёрная бабочка зажата жирным подбородком, редкие приглаженные волосы потрясающе отчётливы. Всё остальное как бы размыто и большей частью утекло, а волосы остались и режут глаз. Чета в вечерних туалетах вот-вот закружится в вальсе — такие оба бальные. Как определить человека: можно по лицу — чем старше, тем точнее; можно по голосу, по кисти руки, по содержимому его торбочки — но только не по одежде. Её человек сочиняет, чтобы всех запутать. — Ихь бин нихьт айнфэрштандэн. Ихь финдэ дас грун-тзэтлихь фальш. — Этот типаж нарочито незаметен. Он в той же джинсовой паре, верно, что и на съёмках, и на рыбалке, и везде, и у канцлера на приёме он будет в той же паре во что бы то ни стало — он заставит всех уважать свою джинсовую пару. А вон сутулится настоящий охламон — ему действительно наплевать, во что он одет, божественная случайность во всех деталях; жаль, от него, наверное, воняет; вот он и закурил первым. Прекрасная вентиляция: курят уже почти все, а дыма не видно. Огня — тем более. Калачова тянет на словоблудие. Вот дама — ей лет сорок, колючий взгляд, волосы назад и чёрный бант на затылке — богема новогаютинского завода. После ста грамм водочки взгляд мякнет, но вскоре вступает печень... Внезапно Калачов натыкается на... себя. Какой-то хищный тип шпионит из-за угла. Калачов от неожиданности зажмуривается — до того понятен ему этот цепкий взгляд исподтишка. Он немедленно поворачивается к типу спиной: он уверен, что и тот расшифрует его, стоит им только на мгновение встретиться взглядами. Этого он почему-то не хочет. Ему вообще не нужен двойник. Мысль о двойнике ему отвратительна, она повергает его в смятение, в инстинктивный страх, как если бы двойники неминуемо при встрече взаимно уничтожались. Первая мысль — бежать без оглядки, вторая — выпить ещё водки. Вторая оказывается сильнее. Выпив, Калачов успокаивается и решает посмотреть, что там. Он расслабляет лицо, напускает на него равнодушие и медленно поворачивается. В толпе чужих лиц он находит «себя» быстро. Глядя мимо и ближе, якобы на долгоиграющую фройляйн в панамке, он боковым зрением изучает «свою персону» и с облегчением убеждается во внешнем несходстве с привычным изображением, поставляемом ему зеркалами. Брови не такие, и подбородок. Волосы, кажется, светлее. Кацавейка какая-то гуцульская, под ней оранжевая рубаха навыпуск — у Калачова никогда такой не было, но он хотел такую — это факт. На шее — полтора витка длинного тощего шарфика химического фиолетового цвета. Каждую деталь Калачов видит впервые, но всё в совокупности жутко знакомо: мой стиль. Калачов ревниво наблюдает за движениями двойника, ловит малейшее несоответствие жеста имиджу — и радуется и одновременно огорчается за него, как за себя. Его посещает шальная мысль — подкрасться и заговорить с двойником. Надеть одну из фестивальных масок и поиграть со своим двойником, просто чтобы поглядеть на себя со стороны, это же интересно. Уникальная возможность реального, объёмного и отчётливого опыта. Ещё хлопнув водки для храбрости, Калачов напускает на себя вид самоуверенного негодяя, плэйбоя-удальца, спортсмена-парашютиста: «Я — парашютист». Жуясь, раздвигает толпу импотентов иллюзионщиков и решительно направляется... А того типа уже и нет. След простыл, будто и не было. Парашютист сердится, а Калачов ликует: это мираж, не было мальчика! Такой Калачов один на весь мир — ясно вам? – Имидж — понятие онтологическое. Маска, приросшая к лицу — норма. Главное, правильно выбрать маску. – Но не всякая маска прирастёт, — резонно замечает Мартин Резничек. Он югослав, у него первый приз за фильм «Сараево», они с Калачовым под руку выходят на воздух покурить. – Резонно, — солидно кивает Калачов, стараясь быть экономным в мимике и жестах. Он нелогичен: изо всех сил сопротивляется действию водки, им же самим и выпитой. — Я ведь не парашютист. Ну какой я парашютист. Хотя мог бы им стать! Я — юрист. Я полномочный представитель торгового дома «Великан» по щам и борщам. Гляди! Матрац летит! Киношники на площади запускают в небо пластиковый надувной матрац. Толстяк в клетчатом пиджаке прыгает, как заяц, ветер раздувает ему волосы, обнажая отчётливую лысину. Ветер подхватывает матрац, натягивает поводок — матрац стремительно взмывает выше ратуши, победно мотая прицепленным хвостом из кинолент. Закатное солнце делает его алым. «Хвост надо бы утяжелить», — бормочет Резничек. Калачов оглушительно свистит в четыре пальца, свист подхватывает вся площадь. Из дверей вываливается пополнение. Калачов, захваченный восторгом, поёт нутряным басом Поля Робсона: «Широка страна моя родная» — обеими руками при этом он обнимает весь Потсдам, всю Германию — Европу! Европа не возражает, Европа ждёт, не взлетит ли этот русский, как матрац, в синее небо: вот он уже и руки раскинул, и на ветер грудью лёг. Но нет, в небо со свистом взлетает разноцветная ракета и распадается в вышине на букет ослепительных брызг, следом приходит хлопок. Все фотографируются. Цветной свет. Проезд камеры между столиками кафе, изображение неустойчивое. Приглушённые разговоры на чужих языках слева и справа: – Потрясающая небрежность парижан в одежде. Какое-то дачное отношение к жизни. – А клошары — каждый с собакой. – Обложка — одноцветный картон с тремя дырками. Никакого дизайна, ноль. Никаких иллюстраций, надписей. Но — бронзовые скрепки «Чикаго скримз» или скоросшиватель «Акко». – И никаких объяснений оператору. – Боже сохрани. В кадре косо появляется сидящий в компании Олесь Кавычко. Таким его видит Калачов — это он пробирается между столиками. Калачов восклицает обрадованно: – Черепашки! Вам пришёл конец! Я давно хотел это сказать. – Э, да ты уже на кочерге, — с любовью говорит Кавычко. Калачова подхватывают, усаживают. С ним пришла чернявая девица в широкополой шляпе и шифоновом платьице — сев, она принимает неудобную позу «любительницы абсента» и замирает. Калачов заказывает много пива и «этот, как его, скрундель, что ли». Несут. Калачов бережно принимает красивый бокал тёмного пива с белой пробкой пены, встаёт и обращается с Олесю Кавычко: – На всех языках «палас» — это дворец, а у нас — просто половик. Олесь! За нашу победу твоего фильма! Пьют, целуются. Два гитариста в стороне ненавязчиво играют боса-нову. – Я тоже так могу. Юра, знаешь, кто такие гермениды? – Знаю. Это глисты такие. – Нет. Это племя в Африке. У них женщины общие и питаются они — львятиной! Юра Винтер потрясённо выкатывает глаза, Калачов напротив — тоже. – Держать! Держать! — командует им Кавычко, и они держат паузу, пока «львятина» не набирает веса достаточно. Потом они дружно хохочут, чокаются, пьют и целуются. На них с улыбкой смотрит молодая немка за соседним столиком. Минута на формальности — и вот она уже присоединяется к весёлой компании вместе со своим кавалером — саксофонистом, как сразу выяснилось. А сама Магда — вот поди ж ты — поёт im «Terrasenrestaurant Minsk» песни Владимира Высоцкого. – Кого?!... — Винтер с Калачовым снова замирают, потрясённо уставившись друг на друга. Магда польщена. Те отмирают, хохочут, пьют. Просят Магду спеть что-нибудь из Высоцкого. Она не упрямится — идёт на освещенный подиум, берёт гитару, садится уютно и очень мелодично поёт нечто отдалённо напоминающее. Очень красивая музыка. Ну конечно, потом Калачов показал ей, как надо это делать — с рыком и кинжальной экспрессией, с неподдельной обидой на жизнь беспросветную. И со стопкой водки с размаху в распалённое песней нутро. Сел затем растроенный, сам не свой, отвернулся. Винтер и Кавычко солидарно закручинились. Немцы обеспокоенно зашептались, не зная, как себя вести. Ладно, проехали. – В Казахстане есть пограничная речка Харгос, — начинает что-то Юра Винтер. — Она там по нескольку раз в сутки меняет своё русло. Так китайцы что придумали... Входит Ане Линке. Удар грома. Её сопровождают два молодца. Старое глупое сердце Калачова со стоном разваливается на куски. Ну, а ты как думал, парень, чтоб такая девушка да без охраны? Она его увидела, она ему помахала ладошкой. И ему надо было махнуть, позвать её за столик. Тесно, конечно, но ей бы место нашлось. А можно было выйти и дерзко сесть с нею. Или отвести её за третий, нейтральный столик, вон он. Был столик, была секунда на решение, — то самое решение, за которым разворачивался новый сюжет, ещё более фантастический, чем этот, — с безумствами, колоссальными неприятностями и божественным презрением к ним. Воздушный коридор, полёт, джаз, дзен — надо было всего лишь оторвать задницу от стула. Надо было всего лишь быть искренним в вере. А Калачов был всего лишь пьян. И ещё этот Высоцкий расслабил и придавил. И ещё эти двое с нею, один из них — тот самый тип, якобы двойник, а на самом деле он простой контрразведчик, охотник за парашютистами. И ещё она тут кому-то помахала в сторону. У неё тут сто человек таких знакомцев, как Калачов, и даже лучше, моложе, трезвей и джазовей. Калачов поник. — Гляди, Анечка пришла! — радостно завопил ему в ухо Олесь Кавычко. Калачов вскочил и, пригнувшись, как в кинотеатре, выбежал наружу. Уже стемнело. Ветер стих. У неба один край был чёрный, другой — зелёный. Зелёный край выглядел веселее. Зато на чёрном видны были звёзды. С точки зрения звезды огорчения Калачова казались ничтожными — «Как всегда», — пробормотал он по-немецки и направился было по нужде к кустам, но, сделав два шага, упёрся в красивый белый павильон известного назначения. «Как всегда!» — загоготал он по-английски: «Нет другого пути у русского в Европе, кроме как в гальюн!». Английский он знал лучше. Белый гальюн, очевидно, входил в комплект уличного кафе. Калачов клоунски вытер ноги у порога, вошёл. Ну, там, конечно, блеск. Калачов стоял перед писсуаром, озирался и бубнил на фестивальном англо-немецком слова восхищения. Отошёл (автомат немедленно сполоснул раковину), умылся, обсушился, поговорил с зеркалом. Когда вслух, сердцу легче. Нет, серьёзно, если что, если в сердце рана, — удались, поговори вслух, приятель, — всё пройдёт. Затем он положил в тарелочку 10 пфеннигов и вышел другим человеком — молодым, трезвым, джазовым. Под тентом полуночного кафе спорили о важном. Тент волновался. Он был похож на упавший киноэкран: по нему двигались тени, из-под него доносились голоса. – Я не говорю, что итальянские фильмы лучше. Я говорю, что итальянское кино нам ближе. У итальянцев похожий менталитет. – Не ругайся. – У вас это слово тоже — ругательство? Под тентом полуночного кафе зияла пустота: Ане Линке уже ушла. Куда?! С кем?! А это не важно. Ты слишком долго умывался. Калачов рухнул в кресло и схватился за пиво. К лучшему: не будет продолжений, очарований, расставаний, пытки тоской по далёкой чужестранке. О, эта тоска по чужестранке! Её нет, всё. И не было никогда. Оба её спутника, кстати, остались и даже переместились за столик к русским. Одного из них, в очках, звали Ральфом, он состоял в оргкомитете кинофестиваля. Другого, в длинном тощем шарфике, все называли — Матиас, он не состоял нигде. Вообще-то, он был фотограф... Но и фильмы тоже... На фестивале вот подрабатывал киномехаником, крутил фильм Денежкина — Калачова, между прочим (запомнил, фриц!). Одет он был ярко, в диснеевской мультяшной гамме, но в плохой обуви, а правый башмак его вообще лопнул и был аккуратно забинтован липкой багажной лентой. Эта лента привела Калачова, скорбящего об утрате любимой, во внезапный восторг, он схватил ногу Матиаса и стал всем показывать, нахваливая. «Я бедный», — с усмешкой пояснил Матиас, осторожно освобождая ногу («Ай эм пуэ мен», — сказал он). Вблизи он оказался рыжим и рябоватым — совсем не опасным, недвойником. Калачов принялся хлопать его по плечу, брататься, произносить тосты, выпивать и расспрашивать нового друга про его жизнь. Тот охотно отвечал, развалясь в белом кресле с пустым бокалом в руке, закинув ногу на ногу и покачивая забинтованным носком башмака, будто любуясь. Потом из цепи событий стали выпадать звенья. Плёнка всё шла, а изображение то пропадало, то возвращалось. Вот Калачов — стоя, в торжественной обстановке — прикалывает к шарфику Матиаса комсомольский значок. Появляется звук — галдёж восхищенных немцев: «Дедущь-ка Ленин, дедущька Ленин!», и вдохновлённый Калачов — крибле, крабле, бумс! — извлекает из своей торбочки открытку с памятником вождю. Затем — юбилейный 1970-го года рубль, авторучку с крейсером «Аврора» — и всё это дарит, дарит, а немцы вопят восторженно ему: «Санта-Клаус! Мистер Санта-Клаус!». Затемнение. Из затемнения: певицу Магду уводит из-за стола саксофонист. Вы куда? Вы куда? На работу, в Террасный ресторан «Минск», петь Высоцкого. Все в очередь целуют Магде руку и трубят «Прощание славянки» по партиям. Кажется, тотчас, следом, Юра Винтер уводит «любительницу абсента» к себе в гостиницу. Затемнение. Из затемнения: четыре головы склонились над махонькой машинкой Олеся и внимательно наблюдают, как ловко она умеет скручивать сигаретки: вот Олесь вставляет в машинку бумажку, вот лижет край, сыплет табак, поворачивает валик — и сигаретка готова. Машинка старая, немецкая, ещё с войны. Как она к тебе попала? Украинец отвечает уклончиво. А у Ральфа есть пачка бумажек к ней «Эфка-Цигареттенпапир», можно — я? — спрашивает Ральф. Теперь Ральф вставляет бумажку, лижет край, сыплет табак, поворачивает валик — и радостно хохочет новой, свежеиспеченной сигаретке. Калачов долго смотрит на пустые стаканы просто так. Затемнение. Потом они вчетвером — Калачов, Кавычко, Матиас и Ральф — плывут по морю огней в шикарной иномарке. Машину ведёт некто пятый — трезвый и скучный, глухонемой инопланетянин. Калачову приходит в голову, что для Германии этот автомобиль никакая не «иномарка». И значит, вовсе не шикарная. И море огней — обыкновеннейшая Фридрих-Эберт-штрассе в дежурном ночном освещении. Он хочет сказать об этом друзьям, но вместо того медленно и грустно молвит: «Она была нетороплива... не холодна, не говорлива... Без взора наглого для всех, без притязаний на успех... Без этих маленьких ужимок, без подражательных затей... Всё просто клёво было в ней». Все замолкают, пронзённые печалью Калачова. Всё вокруг разом меняется, и даже улица выстраивается в тон: честно и правильно, без лишних огней и показного шика — добротные бюргерские особняки за низкой чугунной оградой, любовно отделанные сточные канавы перед ними, валуны у низких ворот, почтовые ящики на столбиках, скульптуры, цветные мхи мерцают в свете фар — и своё название улица меняет на Цеппелин-штрассе. «Сейчас мы ей позвоним», — говорит молодчина Ральф. Калачов срочно мобилизуется. Сейчас мы ей позвоним. Сейчас она придёт, и он должен быть в форме. Куб света у дороги — ночной гешефт. Немцы заруливают прямо внутрь куба и, не выходя из машины, покупают шотландское виски со смешным названием «Дятел». Едут дальше, резвясь на тему «дятла» и деревянных собственных голов. Почему-то именно в этот момент выясняется, что Ральф — западный, а Матиас — восточный немец. Как-то так перешли от «деревянных голов» к местным предрассудкам. «Нету, значит, равенства», — без вопроса говорит Кавычко. «Значит, нету», — равнодушно подтверждает Матиас. «Нету, нету», — сокрушается Ральф. «Встреча четырёх держав», — грустно замечает Калачов. — «Потсдамская конференция». Конференция продолжается в «Арт-отеле», видимо так. Долго шли по спящим коридорам, устланным бесконечной дорожкой. Искали номер Калачова или Кавычко, чей-нибудь. Шли, шли, как внутри циклотрона, как меченые атомы какие-нибудь. На стомиллионном круге Калачов, споткнувшись, воскликнул: «Это здесь!» — и погрозил пальцем светящемуся номеру над дверью. Он довольно быстро нашёл в торбочке свою магнитную карточку-ключ и очень долго, неприлично долго попадал ею в щель терминала. Попал. Раздался тихий мелодичный сигнал и дверь приоткрылась. Радостно гомоня и толкаясь, компания ввалилась в тёмный номер. Что-то грохнуло. «Шкаф переставили зачем-то!» — ушибленно возмутился Калачов. Кто-то с хохотом сел на постель и вдруг завизжал, как дурак, и шарахнулся. Все закричали на него сердито и зажгли свет. И увидели: в Калачовской постели лежала насмерть перепуганная какая-то неизвестная фрау. Она зевала, как рыба, тряслась и подпрыгивала. Это была не Ане Линке, нет, ничего похожего. Калачов остановился в раздумье. Ане Линке тут могла быть, конечно, — поджидать Калачова, например, — и это был бы номер первый класс. Но чтобы подложить вместо себя какую-то потёртую фрау... Нет, этот юмор не по силам Калачову. Зато Ральф ничуть не удивился — он давай подмигивать даме, помахивать бутылкой, щёлкать себя по горлу и гадким голоском предлагать даме «кло-кло». Затемнение. Как-то вышли. Извинились и вышли, на выходе Калачов снова больно ударился о шкаф. Снова брели по коридорам, ржали и плелись сто лет, пока не стало казаться, что это не они идут, а дорожка движется им навстречу — а сами они перебирают ногами на месте. Потом стояли перед дверью и сличали светящиеся цифры с напечатанными. Затемнение. Сидели в номере Калачова, пили виски, трепались на всех известных науке языках. Ральф мурлыкал по телефону, а Калачов в отчаянии рвал трубку у него из рук. Олесь вдруг решительно шагнул в сторону своего номера и сразу вернулся с бутылкой настоящей украинской «Горилки» с перчиком на дне, бьющимся в стекло, як червона рыбка, як люта пиранья. Немцы взревели, как медведи, полезли со своими черепеньками, Олесь начислил, фрицы хряпнули и заколдобились. Кавычко хохотал злорадно, как Карабас-Барабас над своими дрессированными куклами. Сидели, пели. Это было мощно. Кавычко хмуро заводил басом: – Чёрный ворон, что ты вьёшься... Калачов контра-басом вставлял: – Мммммммммммм... Кавычко: – Над моею головой. Калачов выводил пассаж: – Ммм-ммм-мм! И ударяли вместе: – Ты добычи не добьёшься — Чёрный ворон, я не твооой! Бас с контра-басом в сумме давали победный львиный рёв, от которого дрожал пол в номере и оба немца. Ральф жался к Матиасу, было видно, как у них по коже ползают мурашки. Жаль, что не было Анютки. Или была? Рассвет встречали вдвоём с Матиасом, это точно. Калачов в позе роденовского «Мыслителя» сидел на кровати, Матиас — зеркально на низком подоконнике, головы их соприкасались висками. Оба рассказывали свою жизнь, каждый свою, но попеременно, как в джазе, и оттого истории их переплетались, и жизнь получалсь общая. И жизнь при этом — такое чудо — не удваивалась, не утолщалась и не уплотнялась ничуть — она оставалась просто жизнью... Рассвет был тих. А дурацкая оконная рама не распахивалась во всю ширь, как в России, а лишь наклонялась — и это было не то. Ждали нас зря и царевны, и страны. Голос свой слушаю — слабый и странный. Ушёл и Матиас. Калачов ещё постоял в задумчивости, слушая тишину и необъяснимое волнение счастья в тишине. Чему обязан, простите? Осипшим голосом он выразил удивление счастью, сдержанно приветствовал его. Поговорил с ним ласково по-английски и немножко по-немецки, потом извинился и стал собирать вещи в обратный путь. Потом бросил всё и закричал счастью великим пьяным русским языком, что ему, Калачову, уже сорок лет! И оно, счастье, могло бы прийти к нему и пораньше! Тогда бы и разговор мог быть иной! На это счастье не нашло что ответить, смутилось и тихо растаяло. А Калачов сел и схватил себя за волосы. Но скоро успокоился. Ему было всего сорок лет. Ложиться он не стал, боясь проспать самолёт. Сгрёб мусор в корзину. Скидал вещички в сумку. Встал под душ, выдавил на щётку белый вопросительный знак. Позвонил шофёр. Калачов велел ждать, сам поплескался ещё, побрился и не спеша спустился к завтраку. Там сидел один Винтер. Хохол дрых: его самолёт вечером. Аппетита тоже не было, тоже, видно, дрых, — Калачов поел через силу. Набил карманы гостинцами, прозрачную ложечку после тутти-фрутти облизал и сунул в карман — на память; гад Винтер следил за ним хищным режиссёрским взглядом. Шофёр всё приставал: едем да едем. Ну, поехали. Калачов велел рулить в «Альт-Ратхаус». Шофёр слабо завозникал, но подчинился. В оргкомитете он быстро нашёл Ане Линке. Ане, увидев его, отчего-то встревожилась, схватила за руку: «Что с тобой?». Будто за сердце схватила — сердце закричало заячьим криком и сразу будто испугалось — умолкло, заныло тупо, немо, глупо, совершенно неуместно и, главное, безнадёжно. Сели на диванчик. Калачов, дыша в сторону, сказал, что улетает далеко и навсегда. Ане тоже что-то сказала — но Калачов уже не слышал: свистели турбины. Весь раздуваемый ветром, он встал, вынул свою книжку с названием, некогда важным, хотел подписать солидно: на память, мол, от джинна Маймуна... А написал просто: «Забудешь?» Вручил студентке для изучения, поцеловал кротко её пальчики, махнул Ингрид и был таков. 13. Сон о Веймаре Радиола с волшебным зелёным глазком. Шкала подсвечена, на шкале — чужие города. За шкалой — музыка, у каждого города музыка своя. Вечер. За странным, вытянутым вверх, окном странный сумеречный свет. Он льётся в тёмную комнату и превращется в тихую музыку. Течёт время, текут очертания предметов, меняется свет — всё плавно, вкрадчиво — и лишь посередине зычно сверкает зелёный глазок и желтеет шкала. Они остаются гореть, всё утекает, а они остаются ослепительно гореть посередине темноты. Это ангина. Это бред. Глядеть на шкалу невыносимо, но не глядеть нельзя. Мальчик болен, ему то хорошо, то плохо, то снова очень-очень хорошо — так хорошо, что хочется плакать. Он лежит один в темноте и видит, чувствует чужой город. Виденье манит, влечёт его, оно имеет над ним непонятную власть. Непонятную: ведь город чужой — чужой неприятный язык... Но мальчик не может рассуждать, он снова и снова уносится в тот город, который вовсе и не город, а большой уютный парк с рядом красивых особнячков по краю. Домики с башенками, эркерами и мансардами, они чужие и в то же время бесконечно симпатичные. Они твои, но в них не войти. Мальчик едет в Питер — там голландский стиль, там что-то похожее на его виденье: странный свет белых ночей, чугунные ограды во тьме и рыжие весёлые мансарды, глядящие на солнце, — всё одновременно. В Питере он был легче воздуха, он плыл куда хотел — хоть во тьму, хоть к солнцу. Он мог войти в любой дом, и он входил в любой дом, но... там жили другие люди. Лето. За окном все оттенки зелёного на голубом. Немец-портной, на шее метр, на запястье подушечка с булавками. Головки булавок стеклянные — голубые, розовые, белые — чудо, а не головки, так бы и съел. Мать замечает у сына во рту булавку, белеет лицом, отбирает. Мальчик плачет, горько и безутешно плачет, навек непонятый. «Противный парень», — «Он просто устал». Мальчик едет в Ригу за булавками. Там немецкий стиль, там много разноцветных булавок и мансарды. Мансарды глядят поверх улицы блескучими оконцами, всегда весёлыми, даже в дождь. Особенно в дождь. Когда дождь, нет места на земле уютнее, чем вон та мансарда. Наклонные, падающие, как в бреду, стены комнаты и абсолютное отсутствие потолка. Стопки книг, засохший букетик в мутном стакане, нитки, крем для рук и белый бюстик Шиллера с грязным носом. Жёлтый портрет Mapлен Дитрих над дверью, рулоны обоев под койкой. И окошко. Окошко — это самое удивительное. Перебросить подушку и лечь так, чтобы было видно окошко. Игрушечное. Маленькое, низенькое, с мокрыми, смеющимися стёклами, маленькой ручечкой и настоящим большим шпингалетом. А за ним — улица сверху. Листва, мокрый асфальт, блестящие зонтики с ножками. И край чьей-то крыши, и небо... К небу надо уже наклоняться. В Риге мальчик купил себе блок-флейту. Ему не хотели продавать, говорили, что он — русский. Но когда мальчик заиграл на ней, ему принесли извинения и разрешили: «Платитэ». Странные люди. Торбочка приняла флейту без расспросов. Ещё был Таллин, Кенигсберг... Стремиться на Запад пошло, надо стремиться на Восток, как Герман Гессе. И на Восток стремиться пошло, как выяснилось, и на юг, и на север. Надо стремиться к Альмутассиму, как Хорхе Луис Борхес. Альмутассим, охапка сена перед носом ишака. Тоже противно. Ну ладно, главное мы поняли — не стоять. Калачов дремал в машине, несущейся из Потсдама в Тегель. То есть, ни в коем случае не стоял. «Не в Тегель, а в Шёнефельд», — уточнил водитель. Педант... Как в Шёнефельд?! Это же в три раза дальше!!! «Да. Ваш самолёт вылетает из Шёнефельда. Не из Тегеля». Будто ведро гвоздей на голову высыпал. Калачов опять всё перепутал. Калачов опоздал на самолёт! Мылся-намывался, завтракал, выпендривался — когда надо было прыгать в машину и мчаться. Ну и пусть, решил про себя Калачов, поселюсь у Ане Линке, это судьба. «В мансарду! Назад, в мансарду!» — громко захохотал он. — «Это судьба!». Немец посмотрел на него дико и прибавил газу. Ане Линке — булавка во рту. Что такое Ане Линке? Ане Линке — это опасная булавка во рту; она к тому же ещё и шьёт. Ральф ночью до неё все-таки дозвонился. И передал трубку Калачову. А Калачов, такой остроумный только что, не смог ей ничего сказать ни на каком языке. Он был пьян. Он был безутешен. Ральф сполоснул его и отвёл за руку к Ане домой. Там тоже праздновали. Их встретили аплодисментами: кто-то вспомнил, как Калачов изображал официантке солёные орешки, кто-то — как он пел на ратушной площади «Широка страна моя родная». Ральф подключился к празднику, а Калачов и Ане сбежали. Они бродили по ночному городу вдвоём. Калачов нарочно выбирал самые пустынные и тёмные места и упорно называл Потсдам Веймаром. Ане сперва смеялась, а потом вдруг притихла. Что-то он знал об этом городе лучше неё, о чём-то важном шептал с жаром, останавливаясь и указывая рукой на тёмные силуэты домов на фоне неба, на единственное горящее окно под островерхой крышей. «Моя родина», — говорил Калачов. «Родина? Там?» — переспрашивала Ане. Она потрясённо вглядывалсь в квадратик окна и... не понимала. Но в речах Калачова было столько веры, в его флейте — столько волшебства, и все дальнейшее происходило так естественно и необходимо, что возражать ей просто не пришлось, когда сам Господь Бог свёл над ними свои ладони. Ночные цветы стали им ложем, цветочный аромат опустился на их тела невесомым покрывалом. Над ними горело единственное во всём мире окно, там жил маленький мальчик без имени — он один в целом свете, зачем ему имя? Пел сверчок, метались стоны. Руки женщины вырастали из земли, как цветы, и оплетали плечи Калачова и влекли его к земле и дальше, вглубь, обещая укрытие от жизни, от её маеты и печали, от искусной, виртуозной радости — грош ей цена, такой радости, и от страхов. Женщина была — земля. Он рвался уйти в неё весь, он бился об неё, крича в сладостной муке, пока сам не обратился в огненный смерч... Дальше — разделение. Как всегда. Смерч ушёл куда-то с реактивным рёвом, не то в землю, не то к звёздам, а Калачова с собой опять не взял. Надо вставать и надевать штаны. Тоскуя, Калачов поднял Ане с клумбы, отечески отряхнул ей спинку. Она что-то лепетала, ненужное, и отдалялась с каждым словом, и это было ему больно видеть. Он опять был один, и ничего поделать не мог. Она ушла. Из темноты возник Ральф, не в своих очках и сердитый, — и всё это было больно, больно навсегда. Мальчик проглотил-таки булавку... Это ей потом он пел «Чёрного ворона». Это ей рассказывал свою жизнь. С ней слушал тишину и такое понятное волнение счастья в тишине. Он так не хотел улетать. Он так не хотел, что всё перепутал, и вот теперь самолёт улетает без него, он остаётся в Германии — это судьба. Он в эпицентре своей судьбы. Он пеленговал её всю жизнь и вот нашёл. Он попытался её покинуть — ан нет. Самолёт улетает без него. Ну и правильно. И ничуть не страшно. Там страшнее. А здесь — что? Он всё умеет, у него всё получится. Он электрик, сценарист, коммерсант — он всё подключит, напишет и выгодно продаст. Он построит здесь Дом Без Забот... «Приехали», — снова вмешался водитель. — «Вовремя». Подлый всё же у тебя характер, инопланетянин, — подумал Калачов. Магнитное поле судьбы исчезло. Рассыпалась жизнь, только что такая ясная и внятная — превратилась в бессмысленную груду жалящих, как угли, воспоминаний. «Спасибо, друг», — улыбнулся Калачов, вылезая из машины. Он крепко пожал водителю руку, зачем-то обнял его, потом закинул сумку за спину, как гармонь, и зашагал к аэровокзалу. Рассыпалась жизнь — ну и ладно, не впервой. Клумбу жалко. Пермский контекст | Сайт Владимира Киршина							Гарибальди Весельчак (2010) Дюймовочка (2007) Частная жизнь (2003): Письмо читателям от автора; 1955; 1956; 1957; 1958; 1959; 1960; 1961; 1962; 1963; 1964; 1965; 1966; 1967; 1968; 1969; 1970; 1971; 1972; 1973; 1974; 1975; 1976; 1977; 1978; 1979; 1980; 1981; 1982; 1983; 1984; 1985; 1986; 1987; 1988; 1989; 1990; 1991; 1992; 1993; 1994; 1995; 1996; 1997; 1998; 1999; 2000; Письмо потомкам; Фотоальбом Дед Пихто (2000): Царевны и страны Рассольники День рожденья флейты Впряга Джеймс Джойс Дойче орднунг Ничья (1991): Привет от доктора Фрейда Кого из нас двоих здесь нет О Целом Ночлег семейства осетровых Вьется, вьется... Дзен, религия лентяев Райская жизнь Майя (1990): Animato Crescendo Con tutta forza Отдельные рассказы: Дюймовочка Гарибальди Весельчак Ночь перед Рождеством Ревущая тишина Тонька-хромоножка Дед Пихто в Африке В чащах юга жил бы цитрус? Остановка - горизонт Нищий Принц Родительский день Вершина Тот свет Насчет смерти и что там дальше Очерки: Попытка объективности. О Клёнове, 2004. "Из меня хотели сделать Николая Островского". О Клёнове, 1997. Божий должник. О Решетове, 1997. И т.д.: Мамонт жив! Секретное мероприятие Друзей Ивана Семенова