Анна Пепеляева

Стихотворения из сборника "Снежности"

Прыг-подскок – это вверх движение

И ажурных крыльев касание.

Отрицая земли брожение,

Всё целуешься с небесами ты.

Так и надо, так и устроено,

Ты же бабочка, моя хорошая.

Ты порхаешь – плетёмся строем мы,

Ты свободна – мы помним прошлое.

Мне не вспыхнуть в порыве розовом,

Не разлиться тончайшей нежностью,

Всё пока нас травят морозами,

Заметают обманной снежностью.

Мне – месить ботинками месиво,

Разгребать февральское крошево.

Я не в розовом, мне не весело,

Я земная, моя хорошая…

* * *

Среди снегов и неизвестных станций,

Мелькнувших и растаявших в пути,

Нам никогда с тобой не расстаться

И через жизнь раздельно не пройти.

О, ты, закат, тягучий, полусонный,

О, белый день, стремящийся к нулю!

Где я, смеясь, на плоскости оконной

Расплавлю пальцем чувственное “лю”.

Звенит мороз, как телефон в квартире

Захлопнутой. И гнутся провода.

И в этом наугад рождённом мире

Растёт и крепнет слово “никогда”.

Нам никогда с тобою не расстаться.

Тепло и больно – миг невыразим.

А на меже очередных дистанций

Сойти и затеряться среди зим.

Крепкий воздух, ветер скорый,

Нашатырные пары.

Минус сорок,

Пахнет ссорой,

Неисторгнутым укором

Затянувшейся игры.

Вспыхнули на лицах розы,

Обагрили кипятком.

Но ползут, презрев морозы,

Мучась остеохондрозом,

Наши граждане пешком.

Мне же – чай на пару с тенью

Да в хрустальных окнах снег.

В комнатном хитросплетенье,

Словно редкое растенье

Чу, звенит, немолчно, скоро,

Разливается в груди

В бесконечье коридора.

Минус сорок –

К чёрту ссора!

Раздевайся, проходи!

И тапочки, и кухонная помощь,

И проводы приевшихся гостей…

Отмучались. И надо бы в постель.

Но как в постель, когда такая полночь?

Сирень, вода, и мир в фонарном свете,

Размазанный по плоскости стекла,

И холодно, а хочется тепла.

И главное тепло – конечно, дети.

Пульсируют их тоненькие шеи,

Но я-то вижу – всё предрешено,

И в этой черноте иду на дно,

А ты с годами только хорошеешь.

Ведь ты, мой милый, - терпкое вино,

Ведь ты, мой милый, цельный, а не рваный.

…осколки, голоса и розы в ванной,

И сотни тысяч праздников – в одно.

Пермь не Питер, не Рим. Но ведь суть, без сомнения, та же:

Бесконечная сеть из ячеек от верху до низу,

Те же нежные сны оседают пыльцой на карнизах,

И прокуренный дым романтических пятиэтажек.

Те же властные львы, бороздящие вечность очами,

У мешковских ворот на распутице камня и Камы.

В них не вспыхнет слеза и не будет страданья пока мы

Не разучимся жить, не почуем тоску за плечами.

Только вся эта сеть из тончайшего снежного пуха,

Только всё это – мой возбуждает томящийся разум.

Древний город живет, незаметный вульгарному глазу,

И дрожит, и звучит, неподвластный вульгарному слуху.

И скрипят тополей перегретые старые гроздья,

Из полночных авто на проспекты летят децибелы.

В эту белую ночь я усну в ослепительно белом,

Но светлее не стать, ведь светлеть, без сомнения, поздно…

* * *

Мой дом выходит окнами к востоку,

И в нём всегда покойно и светло.

И солнце в переливное стекло

Стремится апельсиновым потоком.

Мой дом выходит окнами к востоку,

Где воздух разрезается серпом,

И дни текут в служении слепом

Под взорами всевидящего ока.

Томительность. И медленность. И небо

дымит в густом лазоревом жару.

И радуется небу поутру

Черкешенка, убранная в чадру,

А я гадаю, что есть быль и небыль.

И тайны переливное мерцанье

Ищу в моем изменчивом пути.

Ведь что-то же должно произойти

Минута – и с Землёй порвутся нити.

И нежное дыханье в проводах

прервется. И восстанут города…

Но вечность ускользает, как всегда,

Решив, что я невыгодный хранитель.

И вечность смотрит с радостью жестокой,

Как я дрожу на кафельном полу,

Не внемля ни покою, ни теплу.

Мой дом выходит окнами к востоку.

Чердынь! Чердынь! Звонкое созвучье,

Росчерк на сыреющем песке,

Где томятся каменные кручи

В древнерусской медленной тоске.

Неспроста заоблачная бледность

И таёжный голубой размах –

Схоронилась старческая бедность

В чёрных полусгнивших теремах.

Здесь недвижим воздух тёмно-синий

И ни звука не слыхать окрест.

Отчего поставила Россия

На церквях своих несвятый крест?

Небо рвут вопросы без ответа,

И необратимо, неспеша,

Колвою перетекает в Лету

Северная Чердыни душа.

А когда уйдут отцы и деды,

Иней заструится по виску,

Знаешь, Чердынь, веришь, я приеду

Слушать древнерусскую тоску!

* * * 

Слишком много людей и промокших чернильных авто,

Фей кофейных, Вивальди мешающих с Верди.

Мало ищущих, много нашедших не то,

Слишком много воды, мне, пожалуй, хотелось бы тверди...

Этот город сплетён из обманных цветных полуснов,

Получувств, полумыслей и розовых псевдожеланий.

Я в свои восемнадцать безумно желаю основ,

Нет, пожалуй, не так: я желаю одно основанье.

Да такое, чтоб крыльями враз не объять,

Чтоб Венера повторно восстала из пены.

Что, не верите? Мыслите, лучше стоять?

Я уже на пути, я достигну его постепенно.

Есть время, чтоб остаться со своими

И честно заглянуть своим в глаза,

Чтоб времени и пыли органза

Явила наше истинное имя.

Разбитые, раздавленные небом,

Мы даже обожаем города,

Где близкие уходят навсегда,

Заверив, что на пять минут за хлебом.

Где лета – на пол-ложки, осторожно

Отмерено. Где каждая стезя

Готовит бесконечные “нельзя”,

Разбавленные маленькими “можно”.

Однажды я с размаху хлопну дверью

И к мудростям земли приду сама.

Пойму, что доброта важней ума

И вера замечательней безверья.

Пока всё то, что нас желает сместь,

Застыло в ожидании подвоха,

Отчаянного выкрика иль вздоха,

Есть время. Ну а если время есть…

То, в сущности, не так уж всё и плохо.

Когда-нибудь всё будет проще,

До крайней меры простоты,

И загорятся с новой мощью

Несозданные мной листы.

Но разум истинный осудит

Ту, что считает облака,

Ведь счастья, может быть, не будет

Иль нас не будет. А пока…

Хожу в кино, читаю Плавта,

Не слишком вдумываясь в суть,

Всё веря в призрачное завтра

И в сладкое “когда-нибудь”.

Взорвутся в воздухе фонтаны

И острый ветер стиснет грудь.

Я буду с ним. Я буду пьяной

И солнечной. Когда-нибудь.

* * *

Мне осени приятно умиранье,

И сладок плач протяжный похоронный.

Рыбацкий утренник, рассветный берег ранний,

Где на снегу две чёрные вороны.

И вот уже причина для офорта:

Контрастный мир и воздух полупьяный.

Пусть кто-то говорит, что осень – форте,

Я чувствую, что всё-таки – пиано.

Иди, иди туда к воде кипящей

И ледяную боль возьми в пригоршни

И растворись, и вспыхни в настоящем,

Ведь дальше, как известно, будет горше.

Ведь дальше… Ну а дальше не для слуха.

По просекам, продрогшими лесами,

Идёт-бредёт усталая старуха

С растрёпанными лунными власами.

И полетят, едва касаясь тверди,

Малиновые листья-похоронки.

Я двадцать раз переживала смерти

Но так, издалека, смотря в сторонке.

* * *

Гулко, просторно, зыбко.

Да редкий шорох в подъезде.

В квартире осталась рыбка,

Забылась при переезде.

Четыре недели – как дыба.

Четыре недели – ей много.

И тихо молится рыба

Самому рыбьему богу:

“Боже, есть ли ты в свете?

Боже, мой плен недвижим!

Ведь раньше здесь были дети,

Мальчик, я помню, был рыжим.

Ныне здесь ветер свищет…

Светлый, на что мне свобода,

Когда бы немного пищи

Да посвежее воду?..”

Сильные делят глыбы,

Сильные делают вести.

Мы смотрим глазами рыбы,

Забытой при переезде.

Пять пятнадцать утра. Хладнокровная трель Hellomoto

Призывает пожить, но любое движение ложно.

В тонкой чашечке день прорастает цветком бергамота.

Пахнут снегом стихи. В них опять всё до чёртиков сложно.

Только сколот фарфор. Телевизор шипит о цунами.

Что-то будет и здесь, где в сырую осеннюю темень

Лезут призраки дней, не рождённых, не прожитых нами.

Забери меня в май. Я, как прежде, не там и не с теми…

* * *

Слова, слова бегут из-под пера

Наискосок по снежности бумаги,

Как гончие беснуются в отваге,

Заслышав долгожданное “пора!”.

Кому? Куда? У всех своё чутьё,

Свой замысел, своё воображенье.

Ведь слово суть двойное искаженье,

И с ним – неблагодарное житьё.

Кому? Тебе! Я больше не поэт.

Я шлю Тебе зачёркнутые строки,

Как грязный снег расквашенной дороги,

Как знак того, что слов навеки нет.

В беззвучии, звенящем высоко,

Мы воспарим красиво и несложно.

Но, Боже мой, бегут они, как можно?

Как ярко, как нелепо, как легко!

Бегут слова, и пахнет молоком,

И сельское глядится бездорожье…

* * *

Толкнула ставни, села на оконце.

В вечерней кружке золотился чай.

Внизу струился мир, гонимый солнцем.

И я любила мир…, но невзначай.

Мне часто снится сон, на явь похожий.

В нём улица – текуча и слепа,

С прохожими сшибается прохожий

И мнёт неосторожного толпа.

Всё, хватит вас, запуганные звери!

И локонов в мехах, и грубых спин,

И стариков. Так хочется поверить,

Что мир велик, прекрасен и един.

На высшей точке спального строенья

Постыдной правдой пачкаю листы:

Я воспеваю жизнь по настроенью.