Александр Медведев

ШТОРМ

Ветер с полночи влагой окапал

крап листвы; обезлунела мгла.

К утру шторма тяжелая лапа

пляж накрыла и мол потрясла.

Дыбясь, волны, как пифии, нервно

поднимались - и крылья плащей

ввысь летели стремительно-мерно

в гроздьях брызг и ошметках лучей.

А когда из лазурного ада

шла девятая счетом - была

вся подобьем весеннего сада,

возрастала, взмывала, цвела.

Малахитовой лавой кипящей

было море вблизи - а вдали

темно-хвойной тайгой, уходящей

за другие пределы земли.

Потемнело - и вдруг посветлело -

и за дымкой залива дома

засмеялись - и вновь налетела,

как по ходу трагедии, тьма.

Свет порывами несся; на ком бы

ни сиял - погасал - и ни зги.

Шли валы чередой гекатомбы,

нежной пены роняя клоки.

Мы, стоящие на галерее,

обогнувшей уступы кряжа,

на развитье событий смотрели,

солью ветра с волненьем дыша.

Пел, как хор, этот ветер крепчавший

гул ударов роняя к ногам:

мир,- он все еще полная чаша,

подносимая к вашим губам.

СВАРКА МЕТАЛЛА

Штиль, вослед непогоде, таков,

что сплошной экран облаков

мне сравнить с плащаницей легко.

Как вы знаете, с наших холмов

враз три города видно. Река

с оком, зрящим издалека

речь заводит - то лунной рядниной,

то блистательным ультрамарином

зачерпнувшего зелень мазка.

Тихо так, что вахт`овый биплан

возвращается с поздней работы

как хозяин, в объятый дремотой

дом, чтоб не пробудился углан.

Град

строит

мост.

Террикон и трубу заводскую

крыловидный превысит пролет -

долгой, долгой дугою возьмет

он, стеная, тугу всеземную.

И металл, как метель, запоет.

Там работает сварщик. Поймал

он четыре своих миллиметра

между сталью и сталью. И стал

строить тень человека металл

искипающим плазменным светом.

Сварщик, варщик тех яствий суровых,

что алкает несытая твердь.

На огонь его действа ночного

слишком близко не надо смотреть.

Шлем защитный и плечи его

вижу в небе, на плане вселенной

я, Вергилий мгновенья сего.

Третья стража. Последняя смена.

Тут и река пошла.

ДЕНЬГИ ВПЕРЕД

Ай, у цыгана дочка больна.

Лекарь пощупал – точно, больна.

Ведьму позвал – испугалась она.

Шепчут ромалэ – сглаз, белена.

Ай, твоя старшая стала бледна!

Юная грудь каменеет, болит.

Катя себя обнимать не велит.

Катенька денег шибать не идет,

русые косы свои не плетет.

Волосом светлая – в бабку пошла:

воля цыганская чадо нашла

или украла – бабка была,

ой, на-на, ликом бела.

Да и отец не темен лицом.

Не ходит, как надо, с серьгой и кольцом,

но шляпы и в доме снимать не привык.

давно не юнец, еще не старик.

Ребе в Одессах он деньги давал,

золота много монахам совал.

Свечи заказывал – в толщу руки.

Богу велел передать: “Помоги”.

Екатерина тонкой свечой

тает и гаснет, укрыта парчой.

Пышных подушек жар истомил.

Милых подружек гомон немил.

Вот он пошел в полуночный раздол,

В поле костер искроглазый развел,

бросил угрюмо: “Со мной не ходить.

Время пришло кое с кем говорить”.

К небу, как волк, запрокинул кадык

и захрипел: “Ты могуч и велик.

Кто я? Я вор, и таков мой народ.

Падают звезды с небес на холмы.

Оцепенели волы, как волхвы.

Плеткой хлестнут он землю в сердцах.

Брызнули к небу искры и прах.

– Только красивые деньги давал.

Мятых лавэ я не брал у менял.

Слуги Твои принимали бакшиш.

Где же Ты сам? Почему Ты молчишь?

Слышал – Ты благ к простоте, нищете.

С вором висел на римском гвозде!

Меня, как его, искупленье не ждет.

Злыми слезами слова погасил.

В табор вернулся, горилки спросил.

Пил до рассвета, думу гадал.

Утром все деньги народу раздал.

В полдень коней и повозки раздал.

Седла парням безлошадным раздал.

Золото в ярости все раскидал.

И в пыль-дороге ковры раскатал.

Третьго дня в домовину легла

словно невеста, в гробу хороша,

так, что в куски разрывалась душа.

Вскорости табор ушел и забыл.

Новую степь, как жену, раздобыл.

Стал близ могилы жить он один,

сам себе раб и господин.

Ходом светил возвратился когда

через три осени табор сюда,

весть разносили майдан и шинок –

странную быль среди здешних дорог:

где ни бахчи, ни отар, ни жилья,

видят ночами, подобьем копья,

пламя костра – подойдешь: ни души.

Только два голоса слышно в тиши.

Спорят? Пожалуй. Но так, как прибой

горькой волной с побережной дугой.

Камень о камень – возглас, ответ.

Этому спору скончания нет.

А подойти, и понять хоть словцо –

только огонь опаляет лицо.