Павел Чечёткин

По головам змеятся флаги,

Багровой кожею шурша.

А возле сердца у бродяги

В гудящей кислородной тяге

Трепещет алая душа.

И принимая ком столицы,

Как мяч закрученный, на грудь,

Он светлым шагом олимпийца

И не дает огонь задуть.

Мой шаг-измеритель и око-отвес

Подрядчиком выбрал мятущийся хворост

Лежащий вокруг полупрах-полулес

Вводить в освящённый строительством возраст.

Се я мановеньем взлетевших ресниц

Воздвигнул в глазах моих мачты и сосны,

Чтоб небо, бесхозно лежавшее ниц,

Взлетело с песка колесом многоосным,

Взметнув из широкой своей колеи

Иголок и белок трескучий орешник,

С брусничным подшёрстком, где чувства мои

Провисли в конце, как тугие черешни.

Мне жалко, что это житьё и бытьё,

Скреплённое глазом на силе момента,

Погибнет, заметив лишь темя моё,

И станет опять внепорядочным чем-то...

Росным вечером по-за холмами,

Небу огненный хвост показав,

Скороспелую воду губами

Собирает тугая гроза;

Наглядевшись ромашек и прочих,

В чернорясую гнётся дугу

И рыдает над холодом ночи,

Очищаясь...

А я не могу.

Плугом меряя души и чутко межуя тела,

Наша вера спасала-кусала-томила-велела-вела.

И с землитых запястий, смотритель-старатель-скакун-скарабей,

Я гляделся в роскошное зарево веры моей.

И к песку свою душу склонив, как тугой водонос,

Научился я плакать и петь, хохотать и божиться всерьёз.

Мир ловил его руки губами,

Волочась по безволью земли.

Вызывался свидетелем камень,

И январские розы цвели.

От созвездий, кусающих вожжи,

До земли, где силками трава,

Мир ловил его денно и нощно,

Но и полы плаща не порвал.

Быть воде четверопузой,

Семилапой - рыть во всю!

И не быть воде обузой

Ни барже с осевшим гузом,

Ни весеннему гусю.

К пристаням и полустанкам,

Соликамску и Осе,

Гонит пенные баранки

Хошь те пешкой, хошь те дамкой,

Хошь - по встречной полосе.

Как ни правь, перебираясь,

Пересилит и помчит -

Будь ты чёрный вран-казанец,

Будь ты рыба, будь ты заяц -

Несравненный плотовщик!

С перепуганного трапа,

Со взъерошенных камней

Так и крикнешь в муть потопа:

- Эй, на брёвнах, опа-опа!

Твари чистые, ко мне!

Лишь и слышишь, что время загнало коней

В скрежет зубовный и визг поросячий.

Но зато Божий посвист слышней и важней

На скворечнях у дома и дачи.

Это было ли слыхано в годы проказ,

Чтоб так сильно от ночи до ночи

Задыхались часы, что на стенах у нас

И во тьме эти стены ворочали?

Так, не слыша привычного зова лопат,

Выйдешь к свету и воздуху - здрасьте! -

Оба сразу светила, как горн и труба,

Рвут пожильно виски и запястья:

"Это Бог-ратоборец - один на один

Устроитель измученной глины -

Пухом ангельских крыл устилает овин,

Чтоб отныне в нём праздновать день именин

Человечьей его сердцевины.

Пусть бежавшие от поваров и огня

Сёстры устриц, дядья каракатиц

В муть подгорий Тибета сползают, кишмя,

Если горы от них не попятятся.

Только вам ли беда - распушенье небес,

Роспуск солнца на свежие дольки?

Это громче любых позапрошлых побед

И чудесней, чем в детстве на ёлке.

Возрасти до небес, тем не менее

Преклонив хоть теперь на минуту лицо:

Вот уж самое, самое время".

Вот вы меня бранили очень-очень,

А между тем намедни (не шучу)

Какой-то пролетавший ангелочек

Меня слегка похлопал по плечу.

Присел у ног, как розовая кошка,

Обдал водой свинцовых круглых глаз:

- Не хочешь ли полуденной морошки,

Что так обычна на небе у нас?

Я раньше думал, ангелы полегче:

Газету взял - и на ему отлуп!

Но всё не так, и нечем, нечем, нечем

Задёрнуть глаз свинцовых на полу.

Такая непосредственная тяжесть

Сжимает мышцы ходиков, когда

Ей с неба обмолачивают кряжи,

Расплющивают веки городам.

Мне внятен вес качающихся гирек

И тех, что, встав, наметились в лицо,

И лучше пусть во мне погибнет лирик,

Чем тонкий слух смотрителя часов.

Такого слуха хватит хоть и на год,

Пока опять не выпрямится груз,

Как в этот раз, когда небесных ягод

Хочу до смерти и... не сознаюсь.

Зависть неуживчива

И на пять минут.

Лишь и слышишь: - Ишь чего

Накрутил-то тут!

Запасайтесь корпией,

Защищайте пах,

Раз пустышки мокрые

В старческих губах.

Стану птицей синею,

Полечу вокруг,

Запрягу осиновый

В поднебесье плуг,

Вздыблю землю волнами,

Оценю паи:

Милые, безмолвные,

Мёртвые мои!

Если с верфей глинистых

Через бездну вод

Лес на город двинется -

Не ропщи, народ;

Коль седыми толщами,

Не сочтя за труд,

Из подклетей стонущих

Мыши потекут; -

Это слухом полнится

Серая земля,

Древняя поклонница,

Чуткая моя...

Пшеничный хрущ и финиковый клоп,

Огнец-кальмар, пульсирующий в чёрном,

Скребутся в стены, чувствуя тепло,

И выбирают истину по зёрнам.

А я, развеяв, словно рафинад,

Последний жар в вечерней чашке чаю,

Храню в шкафу подшивку старых правд

И по ночам ей двери подпираю...

В конторе пахнет мертвечиной.

Никто не знает почему:

Ни секретарский люд грачиный,

Ни босс в черешневом дыму.

Как хорошо, что сам, как тень, я

Могу сквозь стены напрямки,

Где части мёртвого растенья

Губами сжали тайники,

Через посты и казематы,

Где люди стойки, как солдаты,

Таращит трактор глуповатый

Свои неловкие глаза,

Пройти по самый дальний угол.

Там, дружной шайкою слывя,

Играют косточкою круглой

Четыре пальчика-червя.

Ныряя под полу соболью,

Разня страницы - ох и ах! -

Со всею прибылью и молью,

Они вообще не при делах!

Но кто-то всё-таки в ответе ж,

Что тут в канун субботних дач

Добротный день пополз, как ветошь,

С сухой надкостницы плеча;

Что по шкафам и секретерам,

Незримы взгляду, - только так! -

Шныряют мыши Люцифера

В осином ворохе бумаг;

И что в разверзшиеся щели

Наш шеф сухим осадком дня

В пустые донья двух "Кварели"

Глядит с надеждой на меня.

Загоревший на курортах,

Медный ангел в белых шортах

Говорил мне, не шутя,

Что богиня царства мёртвых -

Это тут из каждой щели

Рвутся белые шрапнели

Алым радугам навстречь -

Можешь гнуться на пределе,

Можешь мордой в землю лечь.

У неё ж перед глазами

На стропилах - серый камень,

В тяжком кубке - маков сок,

Да старуха-паучиха

Из сухой слюны и жмыха

Вяжет маленький чулок.

Там паучьи офицеры,

Вкинув сабли-хелицеры,

Мнут копытами базальт.

А сверчок колючей пядью

Над чешуйчатой тетрадью

Пилит голень, словно альт.

Ей, божественной малютке,

Варят сусличьи желудки,

Кажут беса в колесе.

Их глаза тесны, как блюдца, -

Не упасть, не отвернуться,

Не поправить бант в косе!

Так, измученный балетом,

Яхтой, теннисом, абсентом,

Ртом перебирая дым,

Говорил мне ангел медный