Арсений Бессонов

Почему с желчной болью набухших желез

Просыпается мальчик, краснея до слез,

Лет в тринадцать-четырнадцать, дни пубертата,

И боится, не зная, что просто так надо,

Что теперь все иначе, все просто всерьез?

Не от страха ль железа волненье желез?-

Страха жернова жизни железных колес,

Перед жерновом тяжким железного века

И железной рукою того дровосека,

Чьи не ржавые нервы не ведают слез?

Плачьте, железы детства, бессмертной весны,

Напрягайтесь страданьем дрожащей струны

Иль мехов той надрывно-раздольной гармони,

Пусть текут из мехов ваших с болью гормоны

Током семени, слез, и бурлящей слюны.

Где там млечная речка с кисельной волной?

Андрогенов потоки по крови больной

Разливаются, мышцы лица сочетая

В отвращенья гримасу, и, страхи глотая,

Ты заносишь кулак над чужою десной.

Успокойся, постой! Ведь расслышать легко

Через скрежет железных миров, далеко ---

Шепот: "Милый!", чужое живое дыханье...

И прольется по деснам родного созданья

Теплой струйкой чужой железы молоко.

* * *

Кто-то вздохнул за стеной...
Что нам за дело, родной?
(Колыбельная Моцарта)

Разве Моцарта ты не встречал

На заснеженных улицах наших?

Ты его не касался плеча?

И о нем ты не слыхивал даже?

Вот он движется с белым шарфом,

Светлым хайром и ангельским ликом,

И весь город - не больше, чем фон,

Где он солнечным мечется бликом.

Сад камней и трамвайный вагон,

Электричка, ступени вокзала...

И для Моцарта все мы кругом

Предстаем лишь нечаянным залом.

Что же дышит он так тяжело

С тонким легким как флейтой волшебной?

Вот чужое дыханье легло

На струну этой флейты душевной:

" Кто-то вздохнул за стеной...

Брошенный, слабый, больной?

Что нам за дело? Что нам за дело?

Кто-то вздохнул над струной..."

Чудо-флейта одышкой больна,

Принимая печаль ежечасно.

Чудо-струны изводит она -

Всех кручин неопознанных астма.

А по залу бежит шепоток:

– Этот Моцарт... он – просто везунчик.

Ему дать...ну, хотя бы глоток

Нашей жизни меж днями получек.

– От рождения все получил:

Вундеркинд...И лицо херувима.

Все легко - без борьбы, без кручин.

Если б нам так! Ах, мимо, все - мимо!

...В строгом торге, что жизнью зовем,

Все оплачено потом и плачем.

Не гоните ж мечом и огнем

Эту легкость без платы и сдачи!

Чем судить музыканта в таком

Мире душном, неладном-нескладном,

Напоить бы его молоком

Только - детским, бесплатным.

Но слышишь?...

* * *

 " Легче верблюду пройти через угольное ушко,
чем богатому в Царство Небесное".
(Евангелие от Луки)

Вот хороший сюжет для Босха - безо всяких красот и лоска:

На арене земшарного цирка, на его всесветных подмостках,

Фарисеи с менялами вместе представляют новое чудо -

Небывалый доселе номер под названьем: " Прыжок верблюда

Сквозь ушко той иголки древней с наступленьем Божьего Царства -

Того самого райского града - только лучше и круче гораздо".

-Новый век! Рай земной, досрочный - до сих пор небывалое что-то -

На основе труда и меры, справедливости и расчета!

-К черту праздных и бесполезных! Нет безумцам и нытикам входа!

Твои силы и время - деньги. Твои деньги - твоя свобода!

И стоят со своей иголкой над покорным старым верблюдом,

Что застыл с тоскою во взоре, понимая, как влип он круто.

– Ну давай, ну давай, родимый! Постарайся же, ради Бога!

Поднатужься, не осрами нас! Ну еще, ну еще немного!

И поняв, что чужды их просьбы бесполезной скотине кроткой

Дрессировщики с видом строгим начинают работать плеткой.

Но... в момент отчаянный самый выпадает из рук иголка,

Исчезая навек, бесследно, безо всякого смысла и толка.

И под грохот взбешенного зала, неожиданно и мгновенно,

Меркнет свет, обнажается купол, и летит под землю арена.

...В темноте немой, предрассветной старушонка в белой косынке

Над лицом обожжено-черным, с тихим стоном: "Сынки и жинки.."

Нашей горькой тщеты коросты увлажняет слезой несмелой,

Вековечные наши слезы утирает косынкой белой.

* * *

Дети и звери, играйте потише, потише,

Ведь бог - он уснул.

Пусть же он спит, и не слышит, не слышит, не слышит

Наш плачущий гул.

Пусть же он спит, и не слышит, не видит, не внемлет

Стенаньям людским,

Пусть ему снится блаженный, неложный, нетленный

Наш мир без тоски.

Мальчик Адам там с беспечной девчонкою Евой

Играют в саду.

Ветви беспечные вечного доброго древа

Отводят беду.

Все позабыто: искус, да и плод запрещенный,

И Бог-конвоир.

Все понимает беспечный, молочный, прощенный

Прощающий мир.

Он, яко мати, надеждой пьянящей, нетрезвой

Своих кормит чад.

Значит, не будет надломов, обломов, надрезов,

Надрывов, надсад?

Слушай, ведь мой это голос мальчишеский, звонкий

Колышет цветы...

Все поправимо...Ведь я - тот наивный мальчонка,

А девочка - ты.

* * *

Ты не слышал мычащее млеко?

А жужжащий, как улей, мед?

И что в крике младенца от века

Материнско-отцовская нега

Над печалями жизни поет.

И когда старушонка седая

(Сто морщин как древесных колец),

Для правнучки колготки латая,

Засмеется как та молодая

Покорительница сердец,

И внезапно уронит иголку,

То услышит вдали голоса. -

Как когда-то дружок ее, Колька,

Ей шепнул: "Ведь до гроба?" - "Не только!"

Нет, не только...И гаснут глаза.

ОВЕЧЬЯ МОЛИТВА

Защити нас, бессильных и битых с детства,
Храни нас, спаси нас, паси нас, овец, ты!
Нам не знать, что лишь клин против клина - средство.
Приди наконец-то!
Агнец твой у волка - любимое брашно.
Паси нас... Ведь страшно!

Мы пред волком всегда в косяках, о, Боже -
Нам набьет он стрелку и позже - по роже,
В подворотне по нежной овечьей коже,
Кто же нам поможет?
Платим мы здоровьем или же деньгами
За косяк с волками.

Но когда вся стая пред Тобой предстанет,
Им скажи ты, Господь, своими устами:
"В косяках предо мной вы стоите сами,
Должники с хвостами.
Чем заплатим - здоровьем или деньгами?
Иль под хвост ногами?"

" Отпусти ж косяки нам, Господи, наши!
Не могли мы быть ни добрей, ни краше -
Родились мы и жили в полнейшей лаже
Или хуже даже," -
Молвят волки, напомнив про мир и братство.
Да поздняк метаться.

Дай нам сил, о, Боже, быть слабей всех прочих,
Чтоб не бить по роже в переулке ночью,
Не теснить локтями, и когда нет мочи -
Лишь терпеть все, Отче...

УМАЛЕНИЕ

К ясной твоей глубине прикасаясь,
Я и теряюсь и умаляюсь -
Меньше себя становлюсь во сто крат.
Нет меня - есть только почва и завязь
Будущей жизни, и пусть я и маюсь,
Каюсь,
Стараюсь,
Смиряюсь, -
Я рад.

Рядом с огнем твоего благородства
Я умаляюсь до детского роста,
Малым, капризным дитем становясь.
С сердца слетают наросты, коросты -
Ниточкой от колыбели к погосту
Вмиг заплетается ясная связь -
С миром нетронутым братская связь.

Вот я в песочнице детской ребенок.
Дом мой песочный так хрупок и тонок!
Влагой в песок утекает тоска,
Хоть и не знаю я, глупый цыпленок,
То, что лишь тот, кто вчера из пеленок,
Строит дома на песке из песка.

АВЕЛЬ, ГДЕ БРАТ ТВОЙ?

В тихом проулке, где-то за школой,
С радостным шумом, с яростью звонкой
Школьники дружно, стайкой веселой
Пиздят мальчонку.

Как же суров ботинок из замши -
К черту все болевые пороги!
Сверстники наши, Каины наши,
Как же вы строги!

Хилые плечи, тонкий очкарик,
Вечная жертва жизни ты ратной.
Маленький в джунглях темных фонарик,
Авель, где брат твой?

Брат не по крови и не по росту -
Брат по беде, воде и по хлебу,
Брат по верности и по сиротству -
Был он иль не был?

Ближние лица, дальние лица -
К дому бредешь дорогой обратной,
Снег на рукав измятый ложится...
Где же он, брат твой?

Бомж у подъезда в стертых обносках -
Город от слез и водки соловый,
Мент одинокий у перекрестка -
Город суровый.

Кровь на губах твоих остывает,
Снежные крылья ветер расправил -
Гудом столбов тебя заклинает:
"Где же он, Авель?"