|
Журнал
Вещь, №2, 2010
Антон Колобянин
Не стирай меня с листа
* * *
Любовь, обрати меня вновь
В монету, которой платить
Смогу я за нежность. И кровь
Напильником жидким пилить
Не станет мне вены. А так,
Подкину монету, и вмиг —
Мне выпадет решка, а знак
Орла не услышит мой крик.
Тогда я останусь один.
Любимой закрою глаза.
И шторы на мачтах гардин
Надует седая гроза.
В вагоне, чей цвет голубой,
С деньгами, а может, и без.
Помчусь на свиданку с тобой.
Вся ты — полустанки и лес.
ПРОДАННЫЕ КНИГИ
Не ветер — стихотворение
Махнуло пустой рукой,
К щеке прикоснулось: ой!
Тает прикосновение. «Отдай
мне свое волнение,
получишь, взамен, покой».
Я знаю, что пыль — владычица
Районных библиотек
И частных библиотек.
Читательница. Обидчица.
Но не для меня. Мне тычется
В лицо не она, а снег.
Меня довела до «белочки»
Работа в углу листа.
Квартира стоит пуста.
Но все это, в общем, мелочи,
Что мне не хватает «мелочи»
В кармане, рублей до ста.
* * *
Я прилег в пустой конторе,
Сладко выпрямив скелет.
Надо мной звереет море,
Выливаясь за багет.
Нарисовано в миноре. А
по цвету — винегрет.
Я протягиваю ноги
И гляжу на пальцы ног.
Ноги — средство от тревоги
И достойный эпилог
Лихо пройденной дороги,
Где я не был одинок.
Так лежу я в пирамиде
Биографии косой.
Вы стихи-то распрямите
Между пивом-колбасой
И потом не говорите:
«Мол, лежал один босой».
А в конторе пахнет летом
Самой лучшей из планет.
Я бы вышел с пистолетом —
И, глядишь, поэтов нет.
Только я молчу об этом
Уж, наверно, тридцать лет.
* * *
Медузы выпили тоску
И звезды высосали нежность.
И краб крадется по песку.
Клешней прицелился в промежность.
Так безразличен ты к нему.
Что краб — троянская лошадка —
Переползает. По нему
Не скажешь — увалень. И шатко
Крадется дальше. Ну а ты
Запомнил вкус прикосновенья,
К подушке цвета немоты
Прижав ресницы сновиденья.
* * *
Ты знаешь, я скоро умру
(Напрасно на это надеюсь).
Я вижу такую муру.
Когда мимо зеркала бреюсь.
И я не люблю проводить
С людьми их неяркое время:
Его не хватает любить!
Не то что нести это бремя.
И ты мне не сделала зла.
Я даже тебе благодарен,
Что ты проползла, как змея.
А я пролетел, как Гагарин.
Мое отраженье скользит,
Как Золушка вниз по ступеням.
Там принцы наносят визит
И падают к чьим-то коленям.
А я, несомненно, умру.
Мне так надоело глядеться
В постылую эту муру.
Где нет отражения сердца!
* * *
Вчера была весна.
И в небо, словно в прорубь,
Очнувшись ото сна,
Проваливался голубь.
Вчера была весна.
Мой взгляд в окне рыбачил.
Задергалась блесна,
И я поэму начал.
Вчера была весна.
Вчера я был поэтом.
А нынче мне тесна
Бумага. Но об этом...
* * *
Итак, если ты поцелуешь
Меня на любом языке
И шепотом ухо надуешь
(И ключ повернется в замке,
И дверь прислонится к июлю,
Как лодка к соленой волне),
И бросишь горячую пулю
Признания в сердце... Вполне
Достаточно будет для эха,
Для снимка в домашний альбом.
Пустая изнанка ореха —
Уже обитаемый дом.
* * *
Сердце — лимонная корка,
Если поблизости чай
Крепко заварен и горько.
Сахар, меня выручай!
Значит, я снова влюбился
В нечто огромное. Мир,
Кажется, остановился
Слушать бряцание лир.
Может, мне стать Элюаром?
Пушкиным? Фетом? Рембо?
Тиснуть к московским бульварам
Дождь над мостом Мирабо?
Может, я Гарсия Лорка
И написал невзначай:
«Сердце — лимонная корка,
если поблизости — чай».
* * *
О, мой пылающий за левой грудью город —
Там, где любовь крутила мне динамо.
Я поднимаю мост, так поднимает ворот
Пальто — моя возлюбленная дама.
Мой памятник на площади то в трансе,
То просто в недоступных временах.
Ты двигалась, как ближний свет, по трассе,
Любимая. А я — почти монах:
Поскольку отдавать себя направо,
Еще — себя налево отдавать
Я не умею, и мне жалко, право,
Красивую двуспальную кровать.
* * *
Тихонько наберешь
Любовь... Не дозвониться.
Нормальный летний дождь.
В пивбарах сохнет пицца.
Ты в городе живешь,
Который мне не снится.
Воронеж — это нож,
Зарезавший Верону.
Воронеж — это ложь,
Прибитая к перрону
Дождем. Воронеж — не-
ржавеющее эхо.
Сердец миллионер.
Купил мое для смеха!
* * *
Ты встала и ночь отворила
Одним мановением шторы.
И снова легла, и парила,
И в спину вонзала мне шпоры.
Смеется божок паутинный
Над чувственной плесенью, ибо
Твой профиль немного утиный,
А я над тобою — как небо.
Ах, твой скорпион на запястье —
Смешная геральдика страсти.
Наколка ползет, как живая,
Меня из ума выживая.
Ржавеет машина объятий.
Лежат большеглазые кони
И не без цензурных изъятий
Над пламенем держат ладони.
Я дальше... к стихам не имею
Особых претензий по части
Любви, если правильно ею
Назвать утоление страсти.
* * *
А снег лежит. А свет бежит
По снегу впопыхах.
И кто-то угли ворошит,
И дымом он пропах.
А кто-то кашляет сквозь сон
И на тепло плюет.
Он в рай заочно вознесен,
Хоть ноги, словно лед.
Но снег лежит. И пусть бежит
По снегу теплый свет.
Никто теплом не дорожит,
Пока надежды нет.
* * *
Жаркие летние ночки.
Дождь бы прошел, а пока,
Словно отбитые почки,
Влажно болят облака.
Кажется, душное небо
Только и бредит дождем.
Призраком жидкого хлеба
Призрак бомжа изможден.
Жарко скрежещут трамваи.
Пылью забиты мозги.
В улицы вбиты, как сваи,
Люди с мешками тоски.
Тетка уносит ребенка
От солнцепека в подъезд.
Жарко! И плавится пленка.
Фильм этот сам себя ест.
Я забываюсь в июне,
Словно наркотик ввели.
Снились опять накануне
Мокрые комья земли.
Девушки — потные твари.
С них только слизывать соль...
Дождь — и испорчен гербарий
Улиц, где сохнет Ассоль.
* * *
Я не думал, что это конец.
Я из осени шел, как из бара.
Тихо пенилось пиво кошмара,
Золотой обретая венец.
Поднят ворот пальто, и пейзаж
Вмиг обрезан, как кончик сигары.
Мимо плыли кофейни и бары,
Как подлодки, где мертв экипаж.
Красотой мне казалось уже
То, что было еще безобразно.
Но осеннее солнце заразно
И чума на восьмом этаже.
Я по осени шел, как святой.
Выходил из нее, сожалея,
Что наполнить нельзя пустотой
Тишину под названьем «аллея».
Тридцать лет мне хватило на снег,
Чтоб его популярно осмыслить.
Или выпить дождя длинный бег,
Или залежи меди окислить.
Потому-то был медным закат.
Был он гулок в тазу переулка,
Чтобы галькой шуршал перекат,
То есть кровью шумела прогулка.
* * *
Нет у дождя границ,
Кроме — и это грустно —
Бледных, как моль, страниц.
Дождь ведь струится устно!
Трудно о нем писать,
Брать его кровь из пальца,
Рвать черновик, не спать,
Ссать, вымывая кальций.
Все о дожде! О нас,
В ложе зонта. О прочих,
Словно промокших раз
И навсегда. О зодчих,
Строивших город-в-ритме-дождя.
Кричащих,
как о тоске труда,
Так и о скуке спящих.
Сперма размытых лиц.
Улиц бесплодных норы.
Нету дождя границ.
Кроме отвесной шторы.
ЭХО
Вот и растаял в руке пломбир.
Все-таки я никого не сжег
Жаждой любви. Не достроил мир
Не написал гениальных строк.
Только сморкнулся и вытер нос.
Сел на скамейку, натер мозоль.
Видел, как мимо промчался пес.
Видел еще, но не в этом соль.
Специалист по чужим домам:
Надо пожрать и залезть под душ.
Челюсть моя по привычке «ам».
Тело течет, как с девчонок тушь.
Добрые люди дают ночлег.
Если не люди, тогда наряд
Ласково будит — почти, как снег
За воротник. Я, конечно, рад.
* * *
Хотелось плыть.
Непременно плыть.
Рассвета пить
Сырое яйцо.
Любить волну
(как ее любить?).
Иглой ума
Зашивать лицо.
И делать вид.
Непременно — вид,
Что скарб волны
Не возьмешь с собой.
Оставишь все.
А каюта — скит.
И только сны
Учинят разбой.
И значит — спать.
Непременно спать.
Подушку смять,
Как измят твой мир.
И долго плыть,
И во тьме пылать,
И вспоминать
Якоря квартир.
РЕЦЕПТ
Взять у Луны беспечность,
Жалость и бессердечность!
Выстрелить сердцем в цель,
В самую, то есть, вечность!
Книги раздать сутулым.
Солнце обтянет скулы
Стен. И спасется мир.
И обойдется стулом.
Да, и еще: разбиться
Насмерть. Потом побриться
И написать роман
«Вырванная страница».
В тишайшем городе на Каме
Летает муза сквозняка.
Я обожаю Мураками.
Но не читал его пока.
А ты, наверное, листаешь
Журналы мод, журналы мод.
И с каждым часом обрастаешь
Колючим облаком забот.
Ты для меня — неповторима.
А красота и так сыта.
Она — Нерон на фоне Рима,
В зловещих отсветах стыда.
* * *
Я о себе напоминаю,
Что жив-здоров, курю, не пью,
Но иногда не понимаю,
Какую песенку пою.
Ты мне не снишься, ну и дура!
Надеюсь, я тебе не снюсь.
Клеймо на лбу — температура.
Я сбить ее не тороплюсь.
Пусть вьется ангел бесполезный
Над продавщицами аптек.
Мне нужен оползень болезни,
Точней — лавины длинный бег.
Я ненавижу мертвечину
И мне не нравится обряд,
Когда влюбленного мужчину
Навзрыд несут пяток ребят.
Но это лирика. Оставим
Ее за веером ресниц.
Давай, любимая, представим,
Как нежен бархат наших лиц.
* * *
Сиреневый ветер смерти
Раздел меня донага.
Он вылечит всех. Поверьте
Опыту дурака.
Сирень — и поздняк метаться,
И прыгать через костер.
Брать ножик, когда он, братцы,
Скорее туп, чем остер.
А тем, кто немножко помер,
Сирень, без обид, к лицу.
Я б дал ее терпкий номер
Каждому мертвецу.
* * *
Не стирай меня с листа.
Посиди, подумай.
У меня твои уста,
Тот же рот беззубый.
Тот же опыт дурака.
Пропитая печень.
Не стирай меня, пока
Сам не будешь вечен.
Пермский
контекст | Сайт Владимира Киршина
|