Владимир Киршин

Рассольники

Кажется, это все-таки случилось.

Артем включил телевизор и несколько минут стоял не шелохнувшись, безучастно глядя на трепещущий свет экрана. Потом забрался с ногами на диван и закутался в одеяло - настолько ему не хотелось ничего: ни того, что случилось, ни другого - вообще ничего.

По экрану двигались яркие цветные фигурки, связанные друг с другом невидимыми ниточками. Одна фигурка тянула за собой другую, и слова, звучащие с экрана, тоже тянули друг друга, так что каждое следующее звено этой цепи можно было угадать - и от этого делалось спокойно и надежно. Смысл слов был не нужен - важно было спокойствие и надежность: Артем смотрел в телевизор, как смотрят в печку - следя за игрой света и греясь. Именно по этой причине и не по какой другой он глядел все передачи подряд, но объяснить свою причину матери он не мог и не хотел - а мать, не понимая, воевала с телевизором за здоровье сына. Она вообще очень любила здоровье сына.

Вот сейчас она воевала с отцом, который выкладывал из сыновней дорожной сумки "лишние", как ему казалось, вещи. Лишние рубашки, брюки, шарфик. Отец выкладывал - мать запихивала их обратно, при этом оба излагали свои резоны одновременно, но мать - громче, и оттого отец скоро сдался.

Он все-таки пришел, отец, как и обещал. Он жил от них с матерью отдельно, и вот пришел взять сына в путешествие. Свершилось. Где же восторг?

Артем промолчал, не зная что сказать, и тем самым как бы согласился, но когда отец ушел, внезапно впал в бешенство - избил тапком кота до крови. Мать перепугалась не на шутку: такое она видела впервые и, главное, - с чего бы?! Она потом долго выпытывала у него причину, втайне боясь уже не только за кота.

А с другой стороны - просто страшно куда-то ехать. А раньше было не страшно. Что же, с возрастом он стал трусливее?

Нет, надо ехать.

А может, еще и погоды не будет. Может, он заболеет. Артем тотчас почувствовал недомогание, дурноту, шум в ушах...

"'Ну мы едем или нет?" - спрашивал отец.

"Ответь отцу! Ты что - глухой? - требовала мать. - Вот видишь - он и с тобой разговаривать не хочет! Как вы поедете?"

Артем молчал, распадаясь и умирая на месте.

Отец на улице стал немножко меньше ростом. Но при этом заметно повеселел, оно и понятно: здесь он был дома. Оба эти обстоятельства успокоили Артема, придали ему уверенности. Он даже зарифмовал иронически: "Отец - как соленый огурец" - и впервые, тайком, посмотрел на сморщенного, бодренького предка снисходительно.

На вокзале отец первым делом отправился в "камеру хранения" и оставил там половину сыновних вещей - все, которые он счел лишними. В "камере" было тихо, тревожно, там стояли "сейфы" рядами, и взведенный, как курок, охранник, казалось, читал Артемкины мысли. Отец велел запомнить код замка - Артем категорически отказался и потянул отца прочь.

Они сели в вагон последними. Подошла электричка, сжав сердце Артема своим тяжким накатом, все кинулись к дверям, а они - нет. Отец не спешил. Это была еще одна мечта Артема - хотя бы раз в жизни не кинуться к дверям, а войти в них шагом. И вот они - во главе с классным Торбой - переждали давку, спокойно вошли, "как белые люди", и сели на хорошие места.

Торба выдал карту, отец, как фокусник, поймал в воздухе ручку и стал показывать сыну их маршрут: вот мы - вот деревня Рассольная... Сын боялся капнуть из-под очков на карту.

Из окна электрички город виделся совсем по-другому. Может быть, стук колес по рельсам отстранял городской пейзаж, может быть, присутствие отца делало неправдоподобным вообще все происходящее. Под насыпью тянулась длинная-длинная черная крыша многих гаражей, и на этой крыше лежала белая "Волга" без колес - как лягушка, на пузе. Артем с легкостью представил "Волгу" мягкой, прыгающей на длинных лапках. И все другие автомобили, спешащие по дороге, он представил живыми и немножко мыслящими. А скорее всего, даже не немножко, а в высшей степени мыслящими, - вторжение "высшего разума". В этом случае люди, держащиеся за руль, выглядели жалкими глупцами: они думали, что чем-то управляют. Артем так про себя никогда не думал - выходит, он был умнее. А вот: у дороги на пустыре столб с вывеской "Шашлыки", под вывеской лавка, на лавке три мужика - и больше ничего. Шашлыки. Артем мысленно рассмеялся. А они с отцом едут в Рассольную - значит, они "рассольники". Были засолены - теперь рассолились.

Леса Артем не видел. Он брел за отцом по дороге, потом без дороги, долго, пока отец внезапно не остановился и не произнес нараспев: "Интересно". Артем вгляделся, но ничего интересного впереди не увидел. Он устало опустился на траву. Стало тихо. По травинке, в панике, спотыкаясь, бежал паучок. Бежал, бежал, потом вдруг распустил невесть откуда взявшиеся прозрачные крылышки - и улетел. Странный паучок.

"Посиди тут, - сказал отец строго. - Никуда не уходи, понял?"

А Артем бы и не смог. У него не было сил даже ответить. Как вовремя они заблудились, можно достойно полежать в траве.

Ждать было делом привычным. Мать всегда и всюду брала его с собой, и, пока она что-то там покупала, лечилась, выправляла документы, жаловалась приятельницам на жизнь, Тёма был при ней и в то же время - один. Никогда ему это не нравилось: притащат куда-то против воли, выпустят в незнакомую обстановку: осваивайся. А зачем? И главное - на сколько? На пять минут? На час? На всю жизнь? Сидишь, пережидаешь пять минут - а проходит час. Знал бы, что в твоем распоряжении час, - встал бы со стула, прошелся, заглянул бы туда и сюда, глядишь, что-нибудь и понял. Или наоборот - расположишься на всю жизнь, кинешься ловить жуков под камнями, рвать шиповник, бросать камни в воду, а тебя через пять минут хвать - и все твои планы насмарку, хоть заревись.

Вот и отец такой же. Вообще, родители таковы - притащат в жизнь, а зачем и насколько - сами не знают.

Артем нарочно в самой глупейшей позе валялся под кустом, как куча мануфактуры, и сам себе удивлялся - своей ненужности, случайности, категорической неуместности. Это было эффектно, но не могло продолжаться дольше трех минут, как ни жаль. Соломинка колола шею, ныл комар над ухом, мешала кочка, мешала мысль, что где-то "мануфактура" может быть вполне уместна и даже необходима. Другими словами - ты должен быть сейчас где-то не здесь. А где? Артем встал.

Тотчас из-за куста появился отец. "Ура, - сказал он с довольным видом, - мы заблудились. Какая удача". Он подобрал свою котомку, закинул за плечо и, скомандовав: "Пошли", двинулся прочь. Артем не пошевелился.

"Артем!" - через несколько шагов позвал отец.

"Куда?" - вскипел сын и принялся терзать свою сумку - дергать ее за лямку, встряхивать, закидывать бестолковую за спину, чертыхаться. Отец стоял и смотрел с любопытством. Под его взглядом раздражение скоро обмелело и иссякло.

Они вышли на край незнакомого поля. Отец показал кучу соломы и сказал:

"Сухая, я смотрел. Сиди, отдыхай - я за дровами. А то пошли со мной?"

"Куда?" - снова - теперь уже жалобно - отозвался сын. Он бросил сумку и присоединился к отцу в знак протеста: пусть мне будет хуже.

Стало темно. Артем почувствовал голод. Отец насадил дольки сосисок на ветку, наклонил над костром. Через две минуты получилось такое объеденье, что Артем сгрыз его вместе с веткой и только затем сметал гору кусков хлеба, все время забывая откусить от помидорки, которую то и дело подсовывал ему отец. Хлеб вызвал жажду, и он (не без колебаний) принял от отца бутылку пива: воды у них не было.

Бутылку он не допил. Ему стало казаться, что их бивак накрыл черный купол с нарисованными - можно дотянуться - звездами в обрамлении теней дереньев. Теплая юрта. Ему стало уютно, как в одеяле перед телевизором. Он беспричинно засмеялся и полез в солому - спать.

"Погоди, погоди", - засуетился отец. Ставший вдруг очень-очень близким, смешным папкой, он заботливо надевал на сына свою куртку, хлопотал и приговаривал с давно позабытыми, "папкиными", интонациями: -"Ночью холодно будет. А ты вот так вот - капюшон. Здесь застегиваетсн: тут липучка, а тут кнопки: "пинк-синк" - не по-нашему на кнопках написано. Хорошая куртка. У меня все вещи - друзья. Во-от. Нашему Тёмке будут потёмки".

Какую-то чепуху городит, - смеялся Артем и страстно желал продолжения - чтобы отец хлопотал над ним подольше, уминал его в своей просторной, душистой, надежной, как отчество, куртке, чтобы тискал его и тетешкал, как маленького.

"Кулиску мы ослабим, а подол подтянем. У нее еще вот здесь регулируется. И теплый жилет подстегивается, с карманами. Люблю карманы везде. Во-от. Добрая вещь. Для доброго Тёмки"...

Утром Артем проснулся в куртке весь с ногами, как в мешке: ночью от холода втянул ноги и спал так - в позе зародыша. С трудом разогнулся и вылез - родился из отцовой куртки ножками вперед.

Сперва он ослеп от солнца и содрогнулся от свежего воздуха, потом приморгался - увидел тлеющий костер, отца возле на корточках. Приблизился, щурясь.

Отец уже нашел где-то воду и согрел ее в золе. Он подал сыну чумазую бутылку, отломил краюху ог каравая, кивнул на соль.

Вода была чистая и теплая, хлеб - неописуемого, сказочного вкуса. И все вокруг казалось сказочным спросонья - безмятежным и беспечным, без воспоминаний, без надобностей - просто лес. А они - лесные беспричинные жители. Они здесь живут всегда. Артему не хотелось покидать это место, и отец не спешил. Просто сидели на валежине, жмурились на солнце - отогревались с ночи, как две мухи.

Невольно вспомнилась мать. Уж она бы тут не рассиживалась, - Артем усмехнулся. Конечно смешно - мать в лесу: безостановочные команды, безумная спешка, суета. Да она и не заблудится никогда. Да она весь лес повалит, чтобы только дитя на дорогу вывести. Не то что отец. Хорошо это или плохо?

- Вон на том краю поля мы с твоей мамой в соломе ночевали, - внезапно оживился отец, даже привстал. - Ровно восемнадцать лет назад. Звезды были...

Он замолчал, а у Артемки вдруг ни с того ни с сего перехватило дыхание: сдвинулись горы у него на душе, сдвинулись с привычного места, и сразу дали себя знать их невероятная тяжесть и гигантские размеры - годы, горы, горе - за что? Исчезли привычные виды - а с другой стороны открылись новые удивительные дали...

- А может, это не то поле, - бормотал отец, вглядываясь в собственные дали. - Похоже. Ладно, пойдем. Отсюда до Рассольной верста, не больше. Там живет мой отец. Там будет твое отечество. Это приказ, - добавил он и рассмеялся.