Литературная Пермь, №2, 2004

Валерий Вяткин

В кругу заветной красоты

Симфония рощи

Поднялся ветер, и старая роща шумно заговорила, став трепетно-многоголосой; заколобродили вершины огромных берез. Необъятной, как море, широкой, как симфония, казалась масса говорливой листвы. Нечто мятежное слышалось в ее шуме. Но словно не от мира сего был этот шум: настолько высоко простирались березовые ветви.

Было 16 июля. Но с деревьев беспрерывно падали листья: один, два, три... — а вот больше десятка. Желтые и желто-зеленые, они виднелись и на тропинках, и в траве. Особенно хороши были те, что с зеленым крапом.

Бабочки порхали вместе с листьями среди белых стволов. И бабочки, и листья — все трепетало, все волновалось, как и там, среди вершин. Патетичная и величественная, симфония рощи была прекрасной и без птичьих песен, которые уже отзвучали.

Контрасты и созвучия

Среди множества деревьев на лесной опушке нельзя было не заметить две ели со взаимопроникшими кронами. Одна из них была мертва, красиво полыхая огненно-рыжей своей хвоей, другая дышала свежестью, и нежная светлая зелень ее была бесподобна. Красота смерти и красота жизни были созвучны друг другу. И смерть питала жизнь, вдохновляя живое.

В споре жизни и смерти

Деревья умирают стоя. А этой березе уготована иная судьба. Выросшая на краю овражка, глубиной в человеческий рост, она упала при очередном обвале земли шесть лет назад. Но корни остались в почве. Перекинувшись стволом чрез овражек, береза по-прежнему живет, опустив в яму свои ветви.

При основании ствола вольно растет трава. Но березовых семян, обильно рассыпанных в роще, под лежащей нет: она не плодоносит, несмотря на зрелый возраст.

Любители березовых веников щадят лежащую, хотя тропинка проходит мимо нее. Самый же верх продолжает зеленеть в почвенном углублении.

В ветреную погоду окружающий лес многозвучен. Но здесь, в овражке, всегда царит скорбная тишина.

Откровения августа

Многому учит нас природа — она полна и эсхатологических образов: умеющий видеть да видит. Все говорит о непрочности человеческих радостей. Вслед за белыми ночами быстро приходит “египетская мгла” — черные ночи августа. И падающие августовские звезды — как символ будущего низвержения мира. Но снова цветут астры, витает в воздухе духовитый яблочный аромат — и по-прежнему беспечен человек. А время безостановочно бежит, и падают, падают звезды...

Яблоня в цвету

Посмотрите на зимнюю яблоню: уродливо изогнутые ветви, кривой ствол — словно, обессилев, все дерево разбито параличом. Но в пору цветения яблони вы не увидите ни ее ветвей, ни ствола — даже листья тонут в ослепительно белой кипени. Сумасшедшее изобилие цвета: такое богатство не снилось и Крезу. Гулять так гулять — известная человеческая натура.

Но приглядитесь, как дрожат на ветру яблоневые листья, как вздрагивают цветы, и вы поймете, что кратковременны улыбки природы, что даже в красоте сквозит печаль. Ответить за все: за расточительное цветение, за сладкий дурман цветочного духа — закон, увы, неизбывен.

Лиственница и дудник

Эта молодая лиственница была изрядным украшением здешних окрестностей. Не раз приходил любоваться ею в начале лета. Пушистая, со светло зелеными молодыми побегами, лиственница не могла не радовать взор. Голубовато-белый крап хвоинок придавал законченность ее убранству. Вспоминались картины импрессионистов.

Со временем среди лиственничных ветвей обнаружилась иная жизнь: рядом со стволом дерева взошел дудник. Нужда заставила дудник уже в середине роста переходить из вертикали в горизонталь. Угнетенный, он с трудом пробился сквозь нижнюю лиственничную ветвь и, сплетясь с нею в мучительных объятьях, — выбросил зонтики своих мелких цветов. Лихорадочно белели они в полумраке древесных ветвей...

Красота лиственницы пленяла уже меньше, и было ясно: принося кому-то страдания, мы меркнем и внешней своей красотой. Портрет Дориана Грея — вот уместный здесь символ.

Везде — откровения вечности

Расставшись с пухом, тополь под нашим окном вдруг посветлел; как будто веселее лопочут теперь его листья. Не так ли светлеют к старости иные родители, “поставив на ноги” своих детей.

А у цветущего иван-чая пока время любви. Молодцевато высятся в траве его пурпурно-розовые султаны. Но вскоре и он “распушится”: цветы останутся только в воспоминаниях.

Беспрерывно меняются поколения, и в этом глубокий смысл. Процвесть, чтобы умереть, и умереть, чтобы возродиться в новом цветении, — вот простой закон жизни.

Беру урок у шиповника

Все было в том шиповнике: и яркая зелень, и увядшие ветки, и несколько цветов, и плоды. Особенно впечатлял один облетевший, но оставшийся в кроне листок. Как зыбка, качался он на нитях паутины.

Разные состояния одновременно имеет и человек: в чем-то продолжает цвести, в чем-то уже увядает. И “буйству глаз” и “половодью чувств” — всему плотскому рано или поздно приходит конец. Одна лишь душа может всегда плодоносить.

О чем напомнил шмель

Сгорает лето — в лучах палящего солнца, в жарком стрекотании кузнечиков. Не умолкает монотонная, усыпляющая песнь, под звуки которой вянут покорно травы, светлеют нивы. Праздник красок, громкие свадьбы птиц уже позади. Природа объята смирением: всюду разливается тихая эта мелодия.

Едва слышен шмель, прилетевший на жимолость. Рядом огромная клумба с множеством крупных цветов, но растущая в тени жимолость шмелю сейчас дороже всего. Как ловко управляется он с ее мельчайшими цветами, опыляя каждый из них. В движениях шмеля — то же смирение. “Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих” (Мф. 18, 10), — напомнил мне шмель.

С благодарностью к мальве

Выше норм, обозначенных справочниками, вымахала та мальва. Ярко горят ее многочисленные крупные розово-фиолетовые цветы. Среди трех юных лиственниц, вся она, двухметровая, как “неопалимая купина”. Словно круг отраженного света — обильно рассыпанные под ней лепестки. Нет конца любителям нектара: у мальвы большой прием. Присматриваюсь к одной из пчел: вся “по уши” в цветочной пыльце. “Здесь не тратят времени зря”, — говорю в восхищении и заглядываюсь на мальву, видя, как, увлеченные ветром, трепещут ее лепестки. С тонкими прожилками, с очерком сложенных крыльев пчелы, напоминают они о возможном полете — порыве души, свободной от забот и печалей.

О мальва! Ты мое утешение.