Владимир Толоковский

Ему всегда перепадало пуще прочих. Это его хватил за икру науськанный пес, когда их шустрая ватага врылась в чей-то знатный вишенник. Всех словно сдуло из сада, а этот...

Не прикрыл же он отход прихоти ради! Вот разве что замешкался...

А завароха у затона, где пришлые отняли у них хлеб, часы, стайку впущенных в ямку рыбешек, сбросили в воду пожитки, а после - взяв в кольцо Серого (как самого приметного из всех), смачно били в пах и под дых, а ражий хмырь-застрельщик смял лицо кулаком с зажатой галькой?! Но почему его-то задрали? Разве что прочие - шли не в счет. Разве что ему не везло...

Как-то тешились забавой из забав, съезжая на скобе по толстой проволоке, слаженной внатяг меж двух избранных лип у опушки.

Чертова затея - чумная! Серый не допер до рубежа, зависнув метрах в пяти от земли (скоба застряла где-то посередке). Пришлось сигать на вытоптанный дерн, что для одной из ног сбылось плачевно - вскрылась в кости. Встать без поддержки он не мог, хоть силился, иные ж тупо сгрудились вкруг, наблюдая. А надо было зреть отставший от мира, свядший лик его, и тело, сникшее в куцей траве!

Нелепость? Предопределение? Кто знает?!...

Отец его, сельский фельдшер, являл тип редкой в наши дни натуры - пастыря заблудших душ. Здешних гавриков он знал наперечет, зорче проче привечая росших без отца иль в неблагополучьи. Справляясь про жизнь - угощал карамелькой, изюмом, пряником мятным, семенем, вообщим, чем бог послал и чем больными был благодарим. Подчас, пыл заботы о ближнем, влек его вывесть его велосипед и мчать за тем, чья уязвимо-неуживчивая суть в сшибке с черствой людской природой - ушла в себя, сродни подранку в заросли...

Серый все ж не мог взять в толк в силу чего отец кому-то мнился подозрительным, за что честили, хаяли отца злопыхатели с овечьими мозгами: "Благодетель... Гы-гы-гы... А у самого - штаны в заплатах...

- Свои трое от рук отбились, - так он чужих привадить рад. С ума спятил вовсе...

- Не пьет, баете? Да-к он цену себе набивает. А на кой ляд? Все одно - чахоточный - не седня-завтра загнется...

- Ить у сурьезного, да справного хозяина - жена бы не плутала где ни попадя, да блуд не разводила... Вчерась-от приглядели, али как? Ить на себе мешком ее волок, прости господи...

С матерью было иначе: ею Серый тяготился, сколь помнил себя. Небрежная, рыхлая, рьяная - хозяйка привокзального ларька, она пеклась о том, где б что урвать, цепко сбагривая с рук приблудный харч.

С наживы - бралось винцо для свояков-подсобников, и те, - приняв и раззадорясь (как ведется на Руси), мяли телку в ларьке до рассвета...

Инстинкт материнства... (тлел ли он в недрах ее, просился ль на свет?), но бывши невостребованным - сгинул в топях вязкой ее утробы. Тип плотоядной, нахрапистой самки - рождал в Сером оторопь, боль, содроганье, - нес предощущенье сумерек.

Обряд ее чревоугодья - мог взойти в кошмарном сне, ибо выпуклая, нижняя губа крыла впалую соседку, мутью выстланные глазки-крысы - бдили все сущее, алчно блестя и взыграв от захвата куска, а трущие стул знойные, разваленные ляжки - звали, кто позарится...

К детям она снисходила донельзя: уж довольно было с чад, что "...навещают их...", им вменялось в долг "...не дергать мать по пустякам, не ныть, и выбиваться в люди впрок - чем ярче, да раньше - тем лучше...".

Отец же, (до жути нужный в час смуты сыновьих сердец), подчас, застревал вечерами на мрачной разгрузке вагонов, чтоб как-то тянуть семью, а после - вместо забытья - стойко плелся за беспутной благоверной: "Какая ни есть, а все ж - она мать нашим детям, - с грустью рек он про себя, - и, видит бог, - я ей не враг и лишь добра желаю..."

Свято служение добру во имя ближнего. Но служа безответно - жертвуешь всем. Отец - иначе, как не всем - не умел. И жертвоприношение состоялось...

Ночью, хрипя от надсады, он влек тушу в лоск пьяной жены чрез пристанционные пути, где был сбит поездом в маневре. Но прежде, чем его накрыло - успел отпихнуть телеса невменяемой женщины.

Дом как-то сразу смерк и опустел. Мать захаживала больше на "авось" - расфуфыренной, надутой, чуждой гостьей - слепо шаря в доме по углам, словно ей отшибло память (и память свернулась); и тупо осев где-нибудь, она маячила пустым совиным чучелом.

В дом, сразу ставший склепом - вкралось чувство безысходности, гнавшее прочь приоглохшее сердце Серого. И лишь в среде себе сходных - сумбурных, но юных и жадных к жизни - он воскресал, мужал и самоутверждался. Быть нужным не прихоти ради, а явно, всечасно, всегда, - не этим движим ли дух взаимных связей?...

Они звались "Лесными братьями". Паслись в лесу, где сладили площадку с турником, брусьями из жерди, "грушами" с песком - воздетыми в межстволье к поперечинам. Из чрева свальных трансформаторов - брали свинец, дробили долькой, в жести банки яро грели на огне, и, жирно-сребристый, жаркий - сливали в грунтовые лунки.

Цельный, круглый, увесистый биток обусловливал суть игры в "чику" - на мелочь, бывшую в наличьи в обход школьной трапезной, где взор мозолило меню типа: "Наше вам с кисточкой!" Ну, а действо выглядело так: игрок прицельным, взвешенным броском слал биток к заветной мете - слойке монет на земле. Иной живчик сносил их с лету и рвался "орлить". Если ж мазали все, то "банк" вскрывал первый на подступах к цели - по сути броска. Разваливал столбик монет, расчеканившись до сбоя в чью-то пользу. Выигрыш множил шанс и ставку удальца в новом туре игры, а выбывший - томился вне, иль, одолжив что - жаждал отыграться...

Как-то Серый с компанией двинули в центр города в кино. После сеанса, впотьмах, в кленовом скверике - приткнулись помочиться. И были взгреты сворой местной шантрапы. С бранью, выкрутом рук и пинками их ввергли в подъезд - сырой, с запашком подъезд старой пятиэтажки, притерли к стене, взрыв зрачки сочной вспышкой фонарей и напподав по скулам. Ну хрен ли с них взять еще было - как не всхлестнуть для острастки? - Знай впредь, где прохлаждаться!...

Э-ээ, нет, шалишь, - сочком из ноздри не отделаться будет!

Кровь врага, что у ног твоих корчится - скользкая мзда: где больше ее всплыло, где ж вовсе с горсть, как подфартит. Если ж волю ты его сломил, и он, обделавшись, рад гной свой взлизать, снуя червем навозным - знай, что в святом споре с ним за место под солнцем, ты в корне - князек положенья, и человечинкой мстишь всем жлобам на свете. За беспредел в разделении вакансий. Впрок...

На лестничный стык, в реглане, подвыпятив грудь, подбоченясь, сел вершитель воль - смуглый, с желчью в колючих глазах под скосью бровей, властным клювом, сжатым ртом - лет тридцати на вид. Он прошелся по нервам шершавым, надтреснутым голосом: "Слушай, сюда, шнурки... Краб - моя кликуха. Усекли? Всех, кого сгреб - ждет одно - раз в месяц платить откупные: бабками, шматьем ли - все в масть - но в срок. Третья пятница месяца - сбор - строго в полночь, под кленами... Чисто послужите - лады, закочевряжитесь, слиняете ль куда отсидеться - повыпотрошу каждого..." - вздув ноздри, тужа кулаки, он с шумом высвободил легкие...

Дверь одной из квартир приоткрылась - в проеме всплыла, шаркая шлепками хрупкая плоть с пышной кошкой под мышкой.

- Место! - взъярился Краб, метя ветхий халатик видения жальцем окурка, и вслед - щепоть высохшей длани взошла, встряла в створках безмускульных уст, мурка плюхнулась, мяргнула нервно, и обе - сгинули. Клацнул замок. Слух пил возню трясущихся конечностей - должно б елозили цепочкой навесной. Краб отвлекся, осклабясь, и вновь заскрипел: "Разбегаться пора... Есть одна заморочка - ваше согласье (он вытянул руку с баским перстеньком, снятым с пальчика споенной шлюшки), - и все в знак согласья приложатся к этому...

- Ты! - он как-то сразу впился в Серого, - ты, гляжу волчонком щеришься, а-а? - Борзота-аа! Вали сюда! - и Серого ткнули в спину.

Серый глянул на своих: с этим как-то в апреле, в разлив - сковырнулись с плота, обмирая в студеной воде, но и сами спаслись и посудину выволокли, связуясь взаимным: "Держись!"; с тем - настигнутые в чаще "бледнолицыми", распятые у пихт - клеймились шипящей смолой с подпаленных стволов; с третьим, презрев саможалость, склав веером ладони на пеньке - слали впляс меж суставов ножи - до резвой крови, чтоб тут же "сродниться на верность". Клятву ж давши - стой за друга до конца, иль презренья достоен...

И уж никак не нарочитое спокойствие владело им, и Серый неспешно почтил хищную Крабовую клешню - плевком.

- Это - все? - передернулся тот, подымаясь. Серый кивнул головой. Краб с рыком пнул его в лицо.

Вязкое, теплое, приторное - шло сквозь зыбкие зубы Серого: нитью мысли скользил он по кромке того - что же с ними стряслось, пав на стылом полу, тычась в чьи-то слепошарящие, смятые тела...

Напасть порождала напасть. Мать сняли с работы за пьянку, дебош, растраты, лишили родительских прав, и, она, матерясь на версту, с гужом барахла - съехала из дому к сожителю - к черту на кулички. Наведывалась редко, во хмелю - вздорной, неприбранной, жалкой, юродствуя в крик, будто "...чада ее - мать обобрали - от и до, посмели со свету свести - змееныши..."

Ее терпели молча - не ропща, не выпроваживая прочь, снося нападки с болью спекшейся и горечью - мать на всех одна, хоть чувство к ней - огарок тусклый, чадящий, бросовый...

Год спустя, в запой - ее ослабшее, в осаде тромбов сердце, вдруг вскинется, будто навстречу кому, трепыхнется, сожмется и смолкнет - уж ни на что не притязая впредь...

Парни ж в бытность свою, худо-бедно, а перебивались на скудный рубль старшего брата - Ильи, что стал почтальоном (все как есть к дому поближе!). Младшего, Проньку - свели в интернат. Ох, этот младший, верткий, да пакостный - росший, как бог на душу положит! Палец в рот не клади сорванцу! Орудовал тайно, с умыслом: спроворит - и в кусты, из укрытья следя что-почем. Взвъется шум, да гам, да стон (кто учинил, такой-разъэтакий?!), а он (лишь страсти на убыль), с личиной послушника (лапушка!) - рядом: рад пособить чем, внимает с участьем; вздумай же некто в него ткнуть перстом прозорливым, так тот - с жиру бесится, смея возвесть на мальца безответного подлый поклеп! Посудят-порядят, - да быльем поросло (было - не было?!). Плут же - блаженствует сплошь. Там - сено спалит, тут - куренка булыжничком тукнет, вздерет чью-то рожицу (весело-любо глядеть на свое превосходство, да хитрости!).

Серый измаялся с ним: не то кляня, что бес гнездится в Пронькином ребре (с кем не случалось? - Время утрясет!), а то, что савраска сухим из воды рвется выйти - кротостью в лицо тебе дыша, хоть взят врасплох. Что за прихоть, за притча такая?!

Позже Проньку проймет искус птичек валить из рогатки: отнюдь не для пира котяры, иль ради там перышек пестрых в коллекцию (если бы!), - сладость вся в том, чтоб подлезть не дыша с теневой стороны (так, чтоб вязкая патока солнышка не досаждала): выждать, выглядеть, приноровиться, и чин-чинарем в головку - шмяк (!) - Готова! Ай, да мы! Аж перекувырнешься от восторга!......

Жребий выпал - взнесть на кон все сущее и вырваться из пут любой ценой. Серый время тянул неспроста, ибо в нем вызревала идея.

Их группа расстроилась с выходом Шурки Сушкова. С ним занялся упругий разговор: "Ты как знаешь, а я не игрок в игре на убой, - выдал Шурка, - ты уперся. Тянешь в яму остальных. А смысл и цель? Мы так не договаривались, кажется... Год выпускной в разгаре. Я, вроде, тяну на медаль. Лезть в дерьмо, чтоб влипнуть - не желаю. И вообще - пора завязывать..."

- Ну что ж, - взвесил Серый усмешкой, - все ясно, как день. Скажи, что сконил - и баста. К чему выпендреж?...

Тебя принудят, если сдался, если ж сам взялся гада давить - тут дело святое. Ведь кто, как не я им и фору, и право даю подтираться мной же самим?! - Они ж того и ждут, сучье, чтоб суд свой ладить без помех и власть свою крепить. Над теми - кто гнить начал заживо...

Ближе к вечеру, в сквере, устланном сонно-слоеной листвой, за дощатым столом, Краб с подручными резались "в триньку". Злой пульс игры, гон ставок - ввергли в раж всех подчистую. Стайку Серого узрели лишь на подступах. "А-аа... блатные уважили", - съерничал Краб, отрываясь от карт и цедя взглядом пришлых.

- Деньги на кон, шнурки, или - что у Вас там? Все при всем?

В мутной листве, там и тут, кто-то, корчась, взлаивал от рваных ран, юлил, цеплялся за ноги. Жар мщенья, жгущий душу Серого пронял едва чей-то острый, как шило вскрик: "Волки-и-ии!" И, лишь после, тщетно маясь отдышаться, унять зыби мышц, с тусклой стынью в глазах, он бросил своим отрешенно, скудно: "Будет с них... Уходим..."

С Серым, вжав его в тупик у гаражей, сквитаются в лоск: истопчут сплошь, всадят веер сточенных велосипедных спиц в живот, впихнут в мешковину, связав бечевой, и свалят в зев канализации. К утру, туда ткнется, скуля, чей-то чуткий, породистый пес. Приспеет хозяин, верша моцион с маячком "летучей мыши" из-за склякотной, тусклой поры. Пошлет светодозу в лаз, сжав цепкими пальцами влажные челюсти песьи, вслушиваясь. Вскоре, кликнув еще кой-кого, извлекут изнутри нечто хладно-обескровленное, стонущее...

В больнице его проведают братья, - да так и вернутся ни с чем раз за разом. Бред. Беспамятство. Узость надежд. И как сложатся судьбы их - Серому знать не выдатся... Старший, Илья, пристрастится к вину, хоронясь от людских пересудов и сглазу. Кроткий, лишенный хватки, настырности (той сметливой злости, что взносит к гребню обретений жизни прожженых святош), он слабо чуял начинку людскую (ну, а иных въявь хлебом не корми, а покуражиться дай вволю! Выпал случай взмыть над ближним - так, поедом ешь его, клюй его, ву смерть долби!).

Злой язык одной дуры набитой разнес, расплескал, что "...не мужик он - коть-моть, пень трухлявый, раз масленка не фурычит..."

Бабе в соку, да голодной - что подавай перво-наперво? Спит ведь, и видит она, как сгребают в охапку ее - разомлевшую, жаркую душку, подмять норовят и - ну молотить! Да с прихватами, да с припарками! А тут - форменное заблужденье - жухляк, сухостой - вовсе без элексира любви! Не мужик, а виденье одно...

Илья в сердцах примкнет к баптистам, только бденья и обеты не спасут от мысли тленности своей, и, как-то ночью, в отчем доме, в забытьи, сиротливо ссутулясь, в душной скорби за себя, отца, Серого, мать - (кем она б ни была!), за бездомного Проньку, - все всем и вся простив - покаявшись, и не ропща в душе - он вскроет вены, ляжет, съежится в комок, и замрет - с черно-волнистыми власами врассыпную.

А Пронька - проныра, с умом изворотливым, дерзким - отважится выжить, да выпутаться. Сперва перед выбором встанет - к чему бы себя приложить? Ах, сукины дети, соблазны, - несть вам числа! Чем хорош, скажем, нож перочинный? - Для карандаша, для втыканья куда хошь, для... стращанья простофиль. И один подвернется под руку - квелый вахлак. В час сумерек. На пустыре. Пронька - тут как тут - весь подберется, рысенком. Эй! Слово за слово - россказни, треп - и, глядь, побратались. Пора! С развороту сердешнего в лоб. Тот с копыт. Тотчас ножичек к горлу приставлен: Сымай полушубок, козел, либо горлышко вскрою, как цыпочке - "вжик" (!). Либо-либо!... Эх, да не все коту масленица! - По счету - шестой (кабанище!) приемом разбой упредив, прищущит молодчика. Крах! И пять лет кутузки. Приплыли... Опять же - бесценное качество - подхалимаж! Ужом изовьется, но выслужит Пронька завидную льготу - конюхом в зону харчи подвозить. Уцелеет. Вернется. Пойдет в заводские уборщики стружку в тележке катать. На вольные Пронькины кудри, форс, да осанку - позарится шалая дева одна - так и примется льнуть, стервоза. Сварганят свадебку - как есть все честь по чести - с фатой и фотографом.

Горько! Дальше - погодков заявят - не дав захиреть роду-племени (не суть ли их возни с совковым снегоковыряньем за вратами - пыхнет духом жизни в едва тлеющее отчее гнездо?!). И, осев в нем - примется греть и крепить его впредь...

Ну, а Серый расстанется с жизнью - бредя детством и отцом: салон автобуса, в карманах копошащийся отец, запропавшие билеты. Что за блажь?! Родитель слазит под сиденье на коленях - жалкий, выжатый с лица. На выходе - проверка. Предъявите! Подавленность отца. Серый молча подымет перчатку, скользнувшую вниз из дрогнувшей отчей руки. Из перчатки ж стрельнет тугоскатанный, юркий, бумажный (ах, чтоб тебя!) шарик... И синь, что сродни поднебесной оттает во взоре отца, и плотно обхватив затылок Серого, он вымолвит: "...Надо ж... Успел... Не подвел..."

Смутно всхожий стебль воспоминанья - дрогнул, пал. И взошла тишина...

Его не станет в стужу - той порой, когда звонкая, жгучая стынь ранит слух черствым скрипом шагов, и, если б грянул колокол, он вскрыл бы шов пространства до незримой власти высоты, куда при жизни (пусть ценой самосожженья), - тщатся взмыть и воспарить одни неправедные души - ибо, праведной душе - нет нужды о том зудеть...

За полдень, к чете седых рябин у дома Серого - привалят свиристели: низринутся сплошь, приосев на ветвях, тряся хохолками, ведя просветленно-волнистый, призывный напев, клюя сонные, мерзло- багряные гроздья, привольно топорща крыло с желто-красными, акварельными метками. И, у редкого, глядя на них (из той горстки, пришедших проститься), - не увлажнятся глаза. И не грядет ли миг прощания тогда,лишь стая взмоет с прогнутых ветвей, взяв с собой уж неотягощенную ничем душу Серого - ту, что вселилась в одну из воспрянувших птиц? - Вселилась - и кочует где-то...