Наталья Сова

Прошлый день рождения

1. Телефон

Бодро и призывно верещит он, и на его красном плоском теле пламенеет блик отраженного оконными стеклами заката.

- Да! - восклицаю я, дивясь пунктуальности звонящего: восемнадцать ноль-ноль, ни секундой позже!

В ухо мне растерянно сопят, бормочут детским голоском невнятное извинение и отключаются.

Хмыкнув, кладу трубку, динамик и микрофон привычно опускаются в свои уютные углубленьица. Черные ряды кнопочек, образующие прямоугольник, матово поблескивают.

- Ну что же ты... - укоризненно говорю я телефону.

Иногда я размышляю, что заставляет моих подруг, давно замужних и детных, заботиться о том, чтобы я ни в коем случае не оставалась одна. Их забота проявляется, как правило, сезонно, к поздней осени, когда дачи, юга и прочие пампасы уже позади, и мысли возвращаются к родному городу, а в городе все то же: в частности, Ирина Д., молодая дама в полном расцвете красоты, ума и всевозможных талантов, все так же сидит в одиночестве в однокомнатной бабушкиной квартире на улице Героев Хасана. И что-то, видимо, неправильно в этой даме, если одиночество ей так мило и приятно. Надо ее привести в чувство, свести с приличным кавалером, иначе это невыносимо. Иначе они просто с ума сойдут, пытаясь понять, что же такое у меня есть, чего нет у них: ведь они в одиночку существовать не могут, а я - могу запросто.

- Боятся тебя женихи, - озабоченно говорит всегда Женя, моя бывшая однокурсница, - потому что ты, Ирка, на Хакамаду похожа.

Но за глаза - я знаю - она говорит так: "Если Доронина и дальше будет так одеваться, она себе вообще никого не найдет". А всего-то однажды увидела меня в десантном берете набекрень, в черной кожаной куртке и в штанах, заправленных в высокие солдатские ботинки, - ну, было у меня такое весеннее настроение...

На некоторые провокации моих подруг можно поддаться - ради скуки, - и я поддаюсь. Саша достаточно забавен, не лишен своеобразной привлекательности (хоть я и не люблю беловолосых), и к тому же я сто лет не была в театре.

Посему даже подвиг был мною сегодня совершен - подогнано по фигуре недавно купленное платье, дивного приглушенно-изумрудного цвета. Я вдоволь накрутилась в нем перед зеркалом, и снимать все не хотелось. Тщательно, чтобы было как можно незаметнее, крашусь и понимаю, что заняться мне пока больше нечем.

Рыцарь обещал позвонить, и мысли дамы витают вокруг телефона, как бабочки вокруг керосиновой лампы. Если бы я писала "Трактат о телефоне", то начала бы его так: "Предназначение телефона состоит в изменении действительности путем упразднения расстояния". А можно так: "Каждый, обладающий телефоном, способен открыть дверь в иное пространство, где нет ничего, кроме сходящихся и расходящихся путей, на перекрестках которых вспыхивают и гаснут сигналы встреч".

Некий намек на обыденную магию мира, где никто не задумывается о причинах и скрытых механизмах ее действия. Пожалуй, неплохо.

Об изменении действительности чуть подробнее. Слыша в трубке первое "Але" или "Да", можно смело констатировать радикальные перемены в реальности. Еще бы, мог ведь и не позвонить, но позвонил. И теперь по-прежнему уже не будет, а будет по-другому. Может быть, лучше. Может быть, хуже. Разговор (которого не было бы, не будь телефона) неизбежно приведет к тому, что мир станет чуть-чуть иным.

"Телефонный аппарат, будучи предметом магическим, является домашним идолом, которому необходимо приносить необременительные, но регулярные жертвы. Ответ обиженного божества забывшим свои ритуальные обязанности людям называется "отключение за неуплату" - явный реверанс в сторону атеистов". Так, немного ненавязчивого юмора...

"Всякое капризное божество дарует возможности, но не гарантирует результата. Молчащий телефон неоднократно фигурировал в жалобных песнопениях своих поклонников, полагающих, что телефонный звонок есть доказательство тому, что ты не один в вечернем городе, что ты необходим кому-то, что ты еще жив, наконец..."

Кстати, уже без пятнадцати семь. Рыцарь заставляет себя ждать, и это не есть хорошо, - сидя на диване в вечернем платье и в макияже, я чувствую себя все более и более глупо. “Позвони мне, ради Бога..!”

Конечно, все обстоит не столь драматически, однако лучше бы вы позвонили, друг Саша. В конце концов, это неэтично.

“...Но что значат эти песни для обитателей нетелефонизированных квартир, для тех, чей телепатический дар поневоле отточен уловлением иных, менее доступных, сигналов?”

Я протягиваю руку и отключаю телефон.

Закрываю глаза, чувствую, как пространство встреч неуловимо мерцает где-то рядом — бескрайнее, изменчивое, исчерченное дорогами, вспыхивающее неожиданностью перемен. Дразнит своим зыбким присутствием и безнадежно ускользает. Телефон, глухонемой, но не потерявший ни капли достоинства и оптимизма, торжествующе усмехается с диванной подушки.

Встаю и решительно иду к шкафу с одеждой, на ходу стягивая через голову платье. Потом отправляюсь смывать косметику и ставить чайник. В халате и тапочках, с чашкой кофе в руке сажусь к компьютеру и чувствую необъяснимое облегчение от того, что сегодняшний вечер проведу как всегда: с кофе и интересной книгой. (Я прекрасно знаю, что читать с монитора — вредно для глаз, но не хочу загромождать мое и без того тесное жизненное пространство книжными шкафами и кипами распечатанных листов.)

Возможно, аспирант сейчас тоже чувствует облегчение от того, что не позвонил.

Вот проверю почту, чтобы убедиться, что мне, как обычно, никто не пишет, и не спеша примусь за нового Мураками. Обыденный уединенный вечер разворачивается передо мной во всей своей неторопливой прелести.

Намереваясь выйти в интернет, включаю телефон, и он тут же выдает трель столь звонкую, что я вздрагиваю от неожиданности. “К сожалению, или, скорее всего, к счастью, вы опоздали, друг мой”, — мысленно говорю я аспиранту, готовя отказ, полный иронии и материнской нежности. Но в трубке слышится совсем другой голос, настолько далекий, что я с трудом разбираю слова. Меня называют давно забытым именем “Иришка” и приглашают на день рождения, немедленно, сейчас; приглашающий боялся меня не застать и чертовски рад меня слышать...

— Как же, — смеются где-то там, далеко, — как же ты не узнаешь, это же Я!

У меня подгибаются колени, я медленно опускаюсь на пол, слушая, как голос уверенно пробивается сквозь треск и шипение:

— Мы почти все уже собрались. Я за тобой заеду в течение получаса. Жди!

— Янек, что ж так скоропостижно? — шепчу я, но в трубке уже слышатся только энергичные короткие гудки. — И почему день рождения? У тебя же в декабре...

2. Подарок

Но как быть, когда тебе на голову из Америки спустя десять лет разлуки сваливается предмет твоей первой любви (гордый потомок мятежных польских дворян), и за полчаса нужно не только морально подготовиться к встрече, но и подобрать ему достойный подарок?

В моем распоряжении только предметы, населяющие мою собственную квартиру. Я бегло, но цепко осматриваю полки с сувенирами и косметикой, книжный шкаф и не вижу ни одной вещи, которую можно было бы подарить именно ему. Разве что... взгляд падает на черный шарик, всегда лежащий на моем столе рядом с компьютером.

Маленький черный шарик из обсидиана.

Ни для чего.

А, значит, для красоты.

Приятно смотреть на шарик. Приятно его осязать.

Есть особая красота в гладкости полированной поверхности, в том, как его вес соотносится с формой, в том, как он покоится в руке. Иногда, беря его, я ощущаю, что он чуть теплее, чем должен быть камень. Как черный глаз птицы, он спокойно обозревает комнату, и комната отражается в нем — всегда ночная.

Чем дольше я смотрю на него, тем больше растет необъяснимое убеждение, что это единственная вещь, которую я могу в данном случае подарить. Не тратя время на раздумья и логические обоснования, я подхватываю шарик, немного согреваю в ладонях (так надо) и прячу в карман плаща.

В тот же миг раздается звонок, и мои руки чуть дрожат, когда я открываю дверь. Ян улыбается из полумрака подъезда, и мне на миг кажется, что на дворе последний год перестройки и облупленные дома, что носятся в промозглом ветре газеты с апокалиптическими новостями и обрывки песни “I am thinking about you’’ с диковинного нового канала MTV. Вот сейчас Ян вынет из-за пазухи потрепанной курточки одинокий, божественно трогательный нарцисс и, все так же неуверенно улыбаясь, протянет мне...

Стоп, какая такая курточка. На нем солидное длинное пальто, светлое кашне, а все остальное, что не удается рассмотреть в полутьме, наверняка столь же добротно и дорого. И никакого нарцисса, конечно, нарциссы только весной бывают...

— Прости, что не предупредил заранее. Я сегодня утром приехал на пару дней, — говорит он.

— Между прочим... — севшим голосом начинаю я и прокашливаюсь, — между прочим, день рождения заранее не празднуют.

— Я продумался, — кивает он. — Это мой прошлый день рождения. Девяностого года. Я тогда не праздновал, помню.

Несколько секунд мы стоим, молча глядя друг на друга, чувствуя, как растет и приближается что-то забытое нами, детское, ушедшее, почти похороненное, но несмотря ни на что, живое и настоящее.

3. Мост

— А ты, чем занимаешься ты? — интересуюсь я.

— Бизнес в области информационных технологий, — видимо, ему уже не раз приходилось произносить в Перми эту ничего не поясняющую фразу.

— “Майкрософт”, что ли?

— Не “Майкрософтом” единым... — улыбается он.

Ян не по-здешнему загорелый, улыбка у него какая-то не совсем русская, холодноватая, легкие морщинки у глаз. Его рука уверенно покоится на руле, и я ощущаю в нем расслабленную собранность, словно у больших хищных кошек — такой никогда прежде не было.

— Твоя? — я окидываю взглядом салон.

— Нет, это Романа машина. Сам он занят государственными делами, а машину предоставил вместе с шофером, потому что шофером у него — Сушеный.

— Сушеный? — изумляюсь я. Мне вспоминается малолетний Романов брат, вечно крутившийся подле нас и подвергавшийся беззлобным, но порой весьма чувствительным насмешкам и провокациям. — Я даже толком лица его не помню и имени настоящего. Он все время был какой-то маленький...

— Дима. Теперь он большой. Увидишь.

Однако Сушеный Дима где-то там, а “Рено” — здесь, и получается, чтобы вырвать меня из тенет вечернего уединения, Ян угнал машину народного избранника Романа Полоцкого.

— Вроде того, — лаконично подтверждает он мою догадку.

Воцаряется долгое молчание, и я негромко задаю единственный важный для меня вопрос:

— Почему ты вдруг вспомнил обо мне?

— Никогда и ничего? — пытаюсь иронизировать я.

В доказательство он указывает вперед:

— Во-он там мы пели нашу мостовую песню. Сколько нам тогда было? Лет пятнадцать?

Я киваю.

Музыкальность моста обусловлена его солидными габаритами, плотностью транспортного потока и силой ветра. Иногда, весенними полднями, эти составляющие сочетаются в идеальной пропорции, и мост начинает звучать глубоким полным тоном. Мост держит надежную басовую ноту в музыке города, чуть более высокую, чем у Камской ГЭС, что располагается восточнее, но более ясную и монолитную. Вибрации, которыми он наполняет окружающее пространство, лишены эмоций и страстей, они лишь свидетельствуют: мост существует, и его существование неотделимо от его миссии, его польза неотделима от его красоты (для многих, впрочем, сомнительной). Это и делает его тем, что он есть — мостом большого города и большой реки. Врастающий в речное дно, обвиваемый потоками воды и воздуха, протягивающий в темноте путеводную нить огней, он соединяет собой два берега и четыре стихии.

Мосту чертовски везет: редко кому из людей удается испытать такую потрясающую цельность и столь полное соответствие своему предназначению.

...Предаваясь таким размышлениям, я медленно-медленно движусь к нему в серебристом “Рено”, а рядом Янек, нежданный и незабываемый, утраченный навсегда, незнакомый и родной одновременно. Сон, сказка, мечта...

Чтобы прогнать непрошенные чары, деловито спрашиваю:

Он кивает и протягивает мне раскрытый бумажник с фотографией — черноволосая кудрявая женщина и маленькая девочка в ярком платьице смеются на фоне каких-то пальм.

— Люси и Энн, — говорит Ян, не уточняя, кто есть кто.

Про американскую подругу, с которой он уехал из России, я слышала только краем уха — в ту пору мы уже не встречались, я даже компанию сменила, чтобы не видеть его лишний раз. Кажется, ее звали Люси. Но вполне может быть, что и Энн.

— Слушай, а ты помнишь, из-за чего мы с тобой поссорились? — неожиданно спрашиваю я.

Он задумывается:

— Поверишь ли, Ариадна... не помню.

Теперь настает моя очередь задуматься. Припоминаются бессонные мечущиеся тени на стенах, слезы, мучительные разговоры и бесконечно долгие выяснения, кто виноват... Виноват в чем? С какой песчинки начался камнепад, похоронивший нашу... “Я не люблю слово “любовь”, я не люблю слов...”. Ведь была же причина, и был повод. Причину я знала: мы стремительно взрослели и не желали прощать друг другу детских поступков. А поскольку взросление наше было не одновременным и неравномерным, то один, то другой неизбежно оказывался виноватым.

Но повод...

— Янка, а ведь я тоже не помню, — потрясенно
бормочу я.

— Аллилуйя.

Слава Богу за нашу дырявую незлобивую память...

Небо яростно сдирает с себя серые одежды, обнажая первозданную синеву, и в косых лучах пыльного золотого света мы медленно и торжественно въезжаем на Камский мост.

4. Дома

Вдоль старых шлакоблочных построек Закамска улица уводит в уединенный райончик на самом берегу: за чугунными оградами — трехэтажные каменные здания, полные причудливых архитектурных излишеств, тишина, сады камней во двориках и камеры наружного наблюдения над воротами.

— Да ты новый русский! — смеюсь я.

— Вообще-то я новый американец, — отвечает он мне в тон. — Нам не сюда. Просто по этой дороге ближе.

Внимательно рассматриваю темно-красные стены, круглые фонари, высокие окна — новорожденные стерильно чистые дома без истории.

— Я сегодня проезжал мимо нашего старого дома на Компросе. Посетил родное пепелище, — усмехается Ян. — Вместо нашей квартиры компьютерный клуб образовался — сидят пионеры в наушниках, рубятся в свои квейки... И вообще, я город, честно говоря, не узнал: пока название улицы не прочтешь, непонятно, где находишься. И везде небоскребы, небоскребы...

— Исторический центр скоро весь застроят, — с болью говорю я. — Кончается “уральский Петербург”.

Собираюсь развить тему, но Ян, похоже, об этом говорить не желает: то ли ему все равно, поскольку он давно перестал быть гражданином города, то ли, наоборот, ему больнее, чем мне, и он не хочет этого показывать.

Миновав набережную, подъезжаем к высотке, единственной в этом районе. Оказывается, здесь теперь живет Макс Резанов, у которого и собрались все, приглашенные на прошлый Янов день рождения. Кругом сосны, за них уже спряталось солнце, а впереди, за узорным парапетом, — темная осенняя вода. Ян достает мобильник: “Макс, напомни квартиру... Да, мы здесь, внизу... О`кей”.

Мы идем по песчаной дорожке к подъезду. Дом с высоты созерцает реку и закат, совершенно не интересуясь нами, — он стоит в таком красивом месте, что отвлекаться на случайных посетителей просто грех: можно ненароком пропустить что-нибудь в дивной изменчивой игре цвета воды и неба. Высотка не новая, уже принявшая несколько неряшливый вид, — к таким домам, строившимся на моих глазах, я почти равнодушна. Я люблю дома постарше, построенные во времена, когда меня еще не было.

В те времена уходят корни города, питающие его, и корни моего существа (может быть, это и называется генетической памятью). Главное в домах — не особенности архитектуры, а наша с ними тайная (и таинственная) общность, ведь они — не памятники эпохам, а такие же неповторимые одушевленные создания, как я. Мы чувствуем в наших корнях общий сок — медленно текущее время.

Вот оказалось, что ни я, ни Ян не помним повода нашей давней размолвки, и можно сделать вид, что его вовсе не было, следовательно, не было и роковой ссоры. И он не уезжал, спасаясь от тоски, в международный молодежный лагерь и не обучала его там разговорному английскому смешливая и сексапильная Люси... (или все-таки Энн?). Тогда автоматически упраздняются все прошедшие десять лет, и все события, произошедшие в этот период, аннулируются. И мы начинаем сначала, с мостовой песни, с хрупкого нарцисса в полутьме замусоренного подъезда, с прикосновения и робкой улыбки... Но, увы, разве это возможно?

Дверь нам открывает хозяин — Хвостатый Макс собственной персоной, не утративший за то время, что мы с ним не виделись, ни знаменитого своего жизнелюбия, ни роскошного кудрявого хвоста до лопаток (слегка, впрочем, поредевшего).

— Мы уж думали, именинник ушел налево!

— Пробки, — коротко отвечает Ян, принимая у меня плащ.

И все-таки не пропал втуне мой подвиг за швейной машинкой! Безупречная элегантность — вот новый Янов стиль, и я в своем платье составляю ему отличную пару. Мы входим в гостиную, где полным-полно народа, где накрыт стол и звучит музыка, где нас приветствуют восторженными возгласами гости, которые по благословению всегда заботящегося о людях Макса успели выпить и закусить, не дожидаясь виновника торжества.

— Штрафную! Две штрафные! — кричит незнакомая толстушечка, сидящая рядом с молодым красавцем, чьи черты мне кого-то смутно напоминают. Он улыбается мне углом рта, и по улыбке я узнаю Сушеного.

Здесь и Митя Вереснев, ясноглазый и тихий, и оживленная нарядная Светка, подкинувшая на вечер ребенка бабушке, и даже Эдик, по обыкновению углядевший на хозяйской полке какую-то нужную ему книгу и вдумчиво читающий в уголке. Есть и полузнакомые, и незнакомые вовсе — мужчины и женщины, чьи имена вылетают у меня из головы, едва Ян церемонно представляет нас друг другу.

Все веселы и расслаблены, никакой натянутости, возникающей обычно между людьми, что не виделись годами. Впрочем, они-то виделись — это я, выпав некогда из нашей дружной команды, больше в ней не появлялась, довольствуясь редкими случайными встречами на улице.

Макс ненавязчиво организует веселье: побуждает присутствующих к тостам, рассказывает байки, вовремя ставит диски с нужной музыкой. Заздравные речи в основном касаются необыкновенных успехов именинника в личной и социальной жизни и содержат пожелания успехов совсем уж неслыханных. Когда очередь доходит до меня, я вспоминаю о подарке и, воскликнув: “Сейчас!”, выбегаю в прихожую и торопливо шарю по карманам плаща.

— Держите ее! — всполошенно кричит Макс. — Она хочет откосить от тоста!

Возвращаюсь к столу, чувствуя, как черный шарик медленно согревается в ладони. Вместе с этим приходят слова. Теперь я понимаю, для чего он ждал Яна на моем столе возле компьютера, остается только это внятно выразить.

Я протягиваю шарик на раскрытой ладони. Ян вглядывается долго, подносит к глазам и снова отстраняет. Стоит тишина.

— Дай посмотреть! — требует Макс.

Вскоре все, тесно сбившись, разглядывают шарик, передавая друг другу. Слышится: “Ежика, ежика-то хоть видишь?” — “Это трансцендентальный ежик, его увидеть не так просто”...

А потом с бокалом в руке встает Ян и говорит:

— Друзья мои...

Начало впечатляющее: сдержанно, слегка иронично, подразумевая, что холодностью и иронией камуфлируются потаенные, не подлежащие разглашению, но внятные присутствующим чувства. Так умеет только Ян.

Вечеринка идет своим чередом — кто-то что-то говорит, кто-то с кем-то танцует и пьет, о ком-то рассказывают анекдоты. За окнами уже совсем стемнело, начинают звучать медленные баллады, верхний свет гасят, желающие продолжить ужин перемещаются на кухню, желающие поговорить — в соседние комнаты. Я располагаюсь в кресле, рассеянно наблюдая, как Сушеный и его полненькая дама медленно кружатся в свете торшера. Появляется Ян и садится на подлокотник. Мы молчим, и Стинг поет нам “Shape of my heart”.

Я смотрю на Яна снизу вверх:

— А вообще... как ты там?

Спрашиваю так, чтоб нельзя было ответить стандартно и по-американски бодро. Но даже не предполагаю, что ответ будет таким:

— Знаешь, — медленно произносит Ян после молчания, — мне кажется, что все хорошее в моей жизни уже было.

Я хочу ответить, что в последнее время думаю о своей жизни то же самое, но у меня перехватывает горло. Ощупью нахожу его руку, мы крепко-крепко сплетаем пальцы и сидим неподвижно, бесконечно долго.

5. Чашка

Сушеный привез нас к моему подъезду. Фонарь над входом почему-то не горит, так же как лампочки на этажах — дверной проем зияет в ночи, словно вход в Аид. Ян открывает передо мной дверцу машины и провожает до квартиры — спотыкаясь, чертыхаясь и смеясь, мы поднимаемся на мой второй этаж, я долго нашариваю ключом скважину, и наконец замок щелкает.

Понимая, что сейчас Ян уйдет, преувеличенно весело говорю:

— Кстати, хочешь посмотреть, как я живу?

Включаю свет и натыкаюсь на его испытующий, как тогда, на мосту, взгляд:

— Так я могу остаться?

Смущенно бормочу:

— Ну, не до утра, конечно... Так... Чайку попить, поболтать... Не подумай чего...

Ян озаряется улыбкой:

— Тогда я спущусь, скажу Сушеному, чтоб не ждал, попрощаюсь. Я быстро! — он исчезает во мраке.

Я сметаю со стола и сваливаю на компьютер бумаги, накрываю облезлую столешницу вышитой английской скатертью, ставлю сахарницу, заварник и оборачиваюсь к шкафу.

Тонкий фарфор, нежный и полупрозрачный, словно скорлупка неведомого морского существа. Золотая полосочка, стертая бессчетными прикосновениями губ, окаймляет сияющее, уютное вместилище пустоты с полукружьем бликов на дне. А снаружи — тонкие, полупрозрачные цветы: розоватые, дымчатые, опаловые, нарисованные легкой искусной рукой. Чашка, давно перешедшая из кухни в застекленный шкаф, в разряд домашних реликвий. Глядя на нее, вспоминается... Хотя, почему вспоминается? Эта история произошла задолго до моего рождения. Но есть в этой чашке нечто, что воскрешает для меня время, которое я не могу помнить, и событие, о подробностях которого могу только догадываться.

...Дальние звуки патефона в тихом вечернем воздухе, дорожки парка среди приглушенной подступающими сумерками зелени, четырехэтажный дом с высокими распахнутыми окнами, чьи стекла ловят последний отблеск исчезнувшего за рекой солнца... Картинка наплывает на меня из неведомого далека, которое нельзя назвать памятью, краски обретают яркость, звуки — объем и силу. Давние, неведомые мне гости весело смеются, как никогда уютен и праздничен свет зеленого абажура над круглым столом, патефон без устали играет фокстрот (в который раз все тот же). И стоят на столе красное вино и чай, пирог подходит к концу, а разговорам и рассказам конца все нет. И сидит рядом с хозяином дома женщина с каштановыми волосами, смеющаяся, но в то же время отрешенная от веселья, словно эльф, которому чужда грубая людская радость... Она легко касается пальцами чашки (каемка сияет нетронутым золотом), она опускает глаза. Она напоминает себе: он вернулся. Этот вечер, и смех, и фокстрот, и чашка — все потому, что он вернулся, шумный, огромный, закружил ее по комнате: “О, моя маленькая Фан-Фан!”... Он здесь. Не надо больше бояться за него.

Чашку привез из Германии мой дед в сорок шестом году, и первым, кто пил из нее, была моя бабушка, до старости остававшаяся эльфом, глядевшим на мир со спокойной нездешней печалью.

Как-то раз я, любимая избалованная внучка, в ребяческом неведении попросила в подарок старую чашку, дивно приятную на ощупь, на глаз и на вес. И очень удивилась, когда бабушка мне отказала. Я наливала себе еще чаю, пила снова и снова, только чтоб насладиться прикосновением гладкой и теплой золотой каемки к губам, наливалась до тяжести и уже без всякой надежды тянула: “Ну пожа-а-луйста...”. Наконец, бабушка одарила меня лукавой эльфийской улыбкой и ответила: “Она будет твоя, но потом”. — “Когда потом, когда?” — мне хотелось знать день и час. — “Когда я умру”. Я растерялась на секунду — в моем тогдашнем мире не было смерти, а значит, ответ бабушки следовало понимать как “Никогда”. А раз так, то вещь эта переходила в категорию особо ценных, может быть даже волшебных.

Впрочем, чашка вправду источала (и по сей день источает) нежное, неуловимое сознанием волшебство. И дело не в искусстве саксонских мастеров, а в том вечере сорок шестого года, которым навсегда пропиталась эта изящная посудинка из тонкого фарфора.

Я снимаю ее с полки и решительно ставлю на стол.

— “Гармония мира не знает границ...”, — я встречаю Яна первой строчкой заветной цитаты и ревниво слушаю: откликнется или нет, не забыл ли?

— Неужели “сейчас мы будем пить чай”? — отзывается он, вешая пальто в прихожей.

Снова любуюсь его движениями — уверенными, мягкими и точными. На пальце поблескивает толстенькое обручальное
кольцо: не на правой руке, по-нашему, а на левой — по-
ихнему. Испытываю мгновенную острую неловкость перед улыбчивой американкой, но тут же убеждаю себя, что не сделаю ничего предосудительного, а если и забудусь ненароком,
Ян (на вид просто образец порядочного семьянина) меня
тут же остановит. И отчаянно заглушаю внутренний голос, твердящий: да, Ира, ты не совершишь никаких глупых и пошлых поступков, ты ведь задумала нечто более тонкое и опасное, будь осторожна...

После застолья ни пить, ни есть не хочется, но чаепитие для нас всегда было ритуалом, не имеющим прямого отношения к трапезе. Я рассказываю обо всем, что приходит в голову: о неслыханно теплой в этом году осени (говорят, на Покров день в огородах снова цвела виктория); о маме с папой, живущих теперь возле самой телевышки (как раз там, где я мечтала жить в детстве); о полной режиссерской версии “Властелина колец”; о том, как сосед-кришнаит из квартиры напротив наставил на путь истинный соседа-алконавта из квартиры слева.

Ян, по обыкновению, изредка вставляет немногословные комментарии, пригубливая из бабушкиной чашки. Я вижу, как с каждым глотком в нем словно что-то плавится или растворяется — будто солнце и вода подтачивают ледяную дамбу. Вот он начинает рассказывать о том, как летел в Россию, увлекается, дурачится, жестикулирует.

Мы хохочем. Он допивает чай и ставит пустую чашку на стол.

— Ты будешь смеяться, — говорит Ян. — У меня такое ощущение, что я все время был какой-то... бесприютный. А сейчас вот будто бы вернулся домой. А ты меня будто бы ждала. Странно. Ведь — не домой, и не вернулся, и не ждала. А вот — какая-то завершенность...

Вот он, миг. Я пристально смотрю на Яна, понимая: скажи я сейчас: “оставайся навсегда”, он останется. Еще немного продлив мгновение соблазна, отвечаю:

— Здорово. Я рада.

Ты ведь не для того приехал, Янка, чтоб остаться, думаю я. Ты приехал завершить. Мы же с тобой не дожили немного наше прошлое. Поэтому будущее мнилось нам безрадостным и пустым, все время хотелось что-то вернуть, и под тридцать лет стали мы одинокими стариками, вздыхающими по невозвратным дням. Но как здорово, что ты понял, что все поправимо, нужен лишь один день, один прошлый день, например, день рождения. А я поняла, что нужна пара не совсем обычных предметов, например, черный шарик и фамильная чашка...

— Я тоже рад.

В тишине бьют часы — не мои, соседские. Их приглушенный звон доносится из-за стены, и, как обычно, мне чудятся там бесконечные гулкие анфилады комнат, полные барочных статуй и занавесей с кистями. Ян собирается уходить — до дома его родителей отсюда два квартала. Он улетает послезавтра, рано утром, и хотел бы еще раз увидеться.

Проводив его, складываю в раковину посуду, включаю воду и думаю, усмехаясь, что на языке моих подруг то, что сделала сейчас, называется “своими руками отдать счастье”. Все-таки никогда я не стану такой, как они, нормальной человеческой теткой...

6. Радио

Машина словно бы летит низко над асфальтом, ведомая асом Сушеным, по направлению от аэропорта к городу. Радио проникновенно сообщает нам, что в Перми ноль градусов и видимость на автотрассах отличная. Мы только что проводили Яна: проследили, как он поднялся по трапу, как самолет вырулил на взлетную полосу и вознесся над печальным заиндевелым полем. Сушеный предложил помахать платками, мол, это концептуально, но у себя платка не нашел, и махала только я, правда, не платком, а перчаткой.

— Чего-то вы промолчали всю дорогу, — замечает Сушеный, блеснув любопытными серыми глазами. — Поссорились, что ли?

— Наоборот, — отвечаю, — есть у тебя сигарета?

Затянувшись, долго мучительно кашляю и под заливистый смех Сушеного выбрасываю сигарету в окно.

“Мьюзик радио-о!” — раздается в динамиках, мужской голос мягко произносит: “Для тебя, любимая”. И тут же вступает другой голос, “прозрачный, как белая ночь”:

Сушеный кривится и тянется переключить, но я неожиданным для себя жестким движением перехватываю его руку.