Алексей Лукьянов

Спаситель Петрограда

Повесть

Зрелище, нужно заметить, душераздирающее: кентавр в танке. Да еще и замкомвзвода к тому же. Да, он мог сделать головокружительно быструю карьеру по военной линии, но Юрана это не прельщало. В нем ведь жили две стихии - огонь и лошадь. Адская смесь.

Много раз удивлялся Возницкий: как же так? Почему же в кавалерию, пусть и никчемную, пусть устаревшую и всего-навсего декоративную, не взяли его, Юрана? Да ведь это же был бы высший шик: в самом Санкт-Петербурге перед Зимним на военном параде впереди вышагивает, посверкивая эполетами и подковами из нержавеющей стали, кентавр в чине, скажем, даже поручика. Спросил у командира взвода, поручика Нелейводы. Поручик пошевелил тоненькими, как у таракана усиками, окинул Возницкого критическим взглядом и сказал:

- Ты меня, голубчик, прости, но лицо у тебя уж очень простое. Поручиков с такими лицами не бывает.

Юран это все и сам хорошо понимал. Не раз он по молодости дрался с трамвайными и троллейбусными хамами, что обзывали его дауном. Когда кулаком, а когда и копытом. Околоточный, конечно, в участок препровождал, протокольчик, штраф... А все почему? Потому что у Юрана лицо такое: взглянешь раз и думаешь, что у этого парня или не все дома, или пьяный, или кокаинист, не приведи Господь. Широкое лицо, глаза маленькие и слегка водянистые, как у старика, улыбка до ушей, и маленький подбородок, который, наверное, и портил все. Вдобавок жидкие соломенные волосы. Поляк, одним словом. А ведь при ближайшем знакомстве открывались людям самые что ни на есть лучшие человеческие качества молодого кентавра: искренность и отвага, веселый нрав и острый ум, благодушие и бескорыстие. Возницкий в высшей степени отвечал всем моральным устоям строителя мира во всем мире. В роте его любили.

Так пролетели два года службы. В 1986 году Его Императорское Величество Петр Алексеевич, прозванный в народе Невеликим (росту во внуке Николая Второго и вправду немного было - метр шестьдесят пять) отрекся от престола в пользу своего сына Николая, миротворческую российскую миссию в бывшей кайзеровской Германии, а ныне - Берлинской губернии, посчитали завершенной, да и Юрану на дембель пора было отправляться.

Выпросил Юран у поручика своего, Нелейводы, отправиться домой своим ходом. Стыд сказать - за два года безупречной службы Европы не повидать. Поручик же заплакал и сказал:

- Что ж ты, сукин китоврас, бросаешь меня? Оставайся, дольше пяти лет в унтерах не промаешься - выучим, блестящим танковым офицером станешь.

- Эх, господин поручик, - прослезился и Возницкий. - Матушка ведь меня ждет, да и не люблю я казенного обмундирования, цивильный я по жизни.

Пришел срок демобилизации.

Крепко-накрепко обнявшись со взводным, Юран вышел за ворота части. Выходное пособие позволяло вполне цивилизованно отправиться восвояси и на поезде, однако же Юран твердо решил уже добираться домой, в Вятскую губернию, своим ходом, и, весело цокая по автобану копытами, обутыми в подковы-нержавейки, двинулся на восток.

Вот что значит - галопом по Европам, думал Возницкий, пересекая Германию, Польшу и Чехию со Словакией. Любовался готическими соборами, пил пиво, подвозил студенток, путешествующих автостопом, и обрастал бородой.

Ясен перец, что на фото в билете у Юрана бороды не было.

- Пройдемте-ка, сударь, - взгляд унтера из бдительного стал подозревающим, и военник Возницкого к законному владельцу возвращаться не спешил. Оглянувшись, старшина распорядился: - Беликов, за меня, досматривать каждого. Следуйте за мной.

Как и всякий честный человек, Юран воспринял этакий поворот дел явлением временным и не заслуживающим переживаний, поэтому сказал:

- Легко, - и последовал за старшиной, звонко цокая по асфальту.

Административный корпус пограничной службы располагался неподалеку, в уютном стилизованном теремке, стоявшем в центре небольшого скверика. Перед входом старшина озадачился: как быть с задержанным? То ли вести с собой, то ли так оставить, пусть попасется...

- Да вы ступайте, господин унтер, - добродушно улыбнулся Юран. - Куда я без военника-то?

Старшина смерил Возницкого надменным взглядом - и умчался в комендатуру. А Юран тем временем вынул из седельной сумки баллончик с пеной для бритья, бритву и зеркало, и неспешно направился к маленькому фонтану, бившему рядом с теремком.

Кентавр плеснул себе в лицо воды и собрался уже запенить бороду, как резкий командирский голос окликнул его:

- Солдат, смир-рна! Кру-угом!

Юран встал на дыбы, оттолкнулся правым копытом, развернулся, и выбив искры встал на все четыре кости. Перед ним оказался человек в форме офицера Жандармского Корпуса.

- Имя, звание, воинская часть, - потребовал жандарм.

- Старший сержант Возницкий, танковая часть номер девяносто семь четыреста дробь шестнадцать, Мюльхаузен. Уволен в запас девятна...

- Довольно, - перебил жандарм и откозырял. - Капитан Колесников, Девятое закрытое отделение Жандармского Корпуса Его Императорского Величества. Какими судьбами в Бресте, сержант?

- Галопом по Европам, господин капитан, - стоя по стойке "смирно" рапортовал Юран.

- Дмитрий Борисович, - сказал Колесников. - Расслабься. И утрись. Бриться пока не советую, хотя... - он посмотрел в сторону комендатуры. - Ладно, будем считать, что твоя затея надуть старшину гипотетически удалась.

На крыльце показались крайне взволнованный старшина с пограничным чином, лениво бредущим за его спиной.

- Старшина, верните господину Возницкому его документ, - маленькие карие глазки капитана Колесникова подавили волю пограничника, и тот, откозыряв, вернул Юрану его военник. - Игорь Всеславович, прошу покорно извинить, произошла ошибка. Старшине Вяткину объявите благодарность, от себя походатайствую о пятидневном отпуске для него.

Вот тут-то и началось самое интересное.

- Крокодил, Крокодил Крокодилович, я правильно читаю?

- Совершенно верно, - подтвердил Крокодил Крокодилович, вынимая из огромной пасти дымящуюся трубку. В промозглом питерском воздухе запахло виргинским табаком.

- Цель визита?

- Культурно-просветительская.

- Счастливого пребывания в Петрограде. И - с Рождеством.

Странный гость подхватил в правую лапу саквояж и пошел прочь, скребя толстым хвостом по обледеневшей брусчатке. Вскоре его клетчатое драповое пальто и стильная шляпа-котелок, которых в Питере не видели с двадцатых, пожалуй, годов, растворились в сырых сумерках. Аэроплан, в котором прилетел Крокодил Крокодилович, так и остался стоять перед Исаакиевским собором.

Верещагину ничего не оставалось делать, кроме как опечатать транспортное средство и самому удалиться восвояси.

Спустя час бледно-серый "руссобалт-3132" с шашечками на дверцах взвизгнул тормозами и замер у парадного подъезда отеля "Palace". Электрическая иллюминация самой шикарной питерской гостиницы была несколько приглушена внезапным снегопадом, обрушившимся на столицу накануне, дворники в белых фартуках в поте лица разгребали снег возле центрального входа. Подъехавший таксомотор не отвлекал их от работы до тех пор, пока возница не открыл дверь пассажиру, и вот тогда-то широченные деревянные лопаты перестали скрести керамическую брусчатку, ибо пассажир был не только экстравагантно одет, но и физиономию имел необычную. Премерзкую, прямо скажем. Морда у пассажира была вместо физиономии, широкая вытянутая морда, и дворник Василий сказал вполголоса:

- Нильский крокодил.

- Скорее, кайман, - дворник Феофилакт оперся на лопату.

- Кайман? Нет. Именно нильский крокодил, это я как специалист по рептилиям тебе прямо заявляю, - Василий тяжело вздохнул и продолжил свою тяжелую, но нужную работу.

Крокодил расплатился с водителем, раскурил трубку и направился к дверям отеля. Поднявшись по длинной пологой лестнице с невысокими широкими ступенями и очутившись под огромным навесом, удерживаемым на весу тремя мраморными атлантами, он внезапно остановился, уставившись на двери. Внимание его привлекла надпись "No smoking", продублированная русским "Не курить". Крокодил с сожалением вынул трубку, тяжело вздохнул... и вытряхнул тлеющий табак прямо в пасть, на глазах у изумленного портье, который давно уже наблюдал за потенциальным клиентом через стекло.

Фокус был настолько обескураживающим, что и без того удивленный портье открыл рот.

Клиент же спрятал трубку в карман пальто и, едва фотоэлементы сработали, вошел в просторный, хорошо освещенный холл отеля.

- Добрый вечер, - портье подобострастно улыбнулся, как это могут только официанты и служащие гостиниц. - Чем могу быть полезен.

- Номера для курящих у вас есть? - не ответив на приветствие осведомился крокодил. Говорил он совершенно без акцента, как будто всю жизнь прожил на Васильевском или, скажем, на Балтиморской.

- Вам с бассейном или просто с ванной? - портье был сама любезность.

- Бассейн? Зачем мне бассейн? - клиент погрузился в себя, достал из кармана пальто трубку, засунул в пасть... снова вынул и продолжил: - Мне номер для курящих, бассейн мне не нужен.

- Люкс? Полулюкс?

- Номер в пентхаусе для курящих.

- О! Господин будет платить наличными или кредитной картой?

На стойку тяжело улегся желтый саквояж постояльца, клацнули серебристые замки, и перед глазами портье на мгновение вспыхнул пожар, которому в сердце потухнуть суждено было ой как не скоро. В саквояже сияли золотые монеты.

Получив электронный ключ от номера, постоялец совсем уже собрался уходить, как вдруг обернулся к портье и задал странный вопрос:

- У вас тут с людоедством как?

- Виноват? - лоб служащего на мгновение исчез, оставив место лишь густым бровям и округлившимся глазам.

- Экий ты, братец, непонятливый, - пробормотал про себя крокодил и прошел к лифту.

В последний момент портье вдруг показалось, что желтая кожа саквояжа... уж не человеческая ли?

Тем не менее Иван Филаретович проводил в зверинце бульшую часть своего свободного времени. Подолгу стоял он у клеток с яркими тропическими птицами, разглядывая их шикарную раскраску, изрядно потускневшую в неволе, но у наших северных пичуг такого кричащего оперения не бывает, и от всех этих попугаев и прочих райских птиц веет жаркими странами гораздо сильнее, чем от книжек с бригантинами и прочими картинками. Книжки эти, что ему давали родители, Иван Филаретович давным-давно перечитал все, и по несколько раз успел перечитать то, что родители ему не давали, тайком залезая в папенькину библиотеку.

- Ванька, - окликнули Ивана Филаретовича, и он резко обернулся, потому что голос принадлежал никому иному, как Шустеру.

Мишку Шапошникова звали все не иначе как Шустером, и проистекало сие, естественно, от его феноменальной расторопности. Классный наставник Ивана и Мишки, пожилой Герман Геннадьевич Лопатин, с подачи которого Мишка и получил прозвище, не раз пенял мальчикам:

- Ну как же так можно, господа кадеты? Я ведь говорил, что товарищ ваш шустер, как Фигаро, но почему же вы его окрестили кратким прилагательным, а не севильским цирюльником?

Но Шустер ни в коей мере не был уязвлен, тем паче что пьесы Бомарше его пока не привлекали. Он действительно всюду поспевал одновременно, никогда не стоял на месте, и за партой ерзал, как будто был наездником на родео, а скамья под ним - диким мустангом.

Шустер подбежал к Ивану и выпалил:

- Я на Невском только что крокодила видел. Живого.

Чем еще был замечателен Мишка - так это прямотой и искренностью. Никого и никогда Шустер за свои девять лет еще не надул. Поэтому Иван задал самый резонный из всех возможных вопросов:

- На поводке, что ли?

- Балда, - в Шустере буквально клокотал вулкан. - Сам по себе, на задних лапах. Ростом с Майкла Джордана, а пасть... - вытянув руки и скрючив пальцы, Мишка несколько раз изобразил клацающую пасть крокодила. - В пальто, штанах и котелке.

Тут уж Иван не поверил.

- Брешешь? - пальцы его в перчатках нервно теребили золотистую пуговицу форменной шинели.

- Я? - оскорбился Шустер. - Я тебя хоть раз обманул?

- Ладно, не заводись, - Иван примирительно пихнул друга в плечо. - Ты бы мне тоже не поверил...

Мишка моргнул и от удивления глаза его распахнулись настолько, что чуть не выпали.

- Точно, не поверил бы, - выдохнул он. - Я ведь и себе сначала не поверил, когда увидел...

А дело было так: Мишка собрался в кино, на "Властелина колец", который только-только попал в российский прокат, начистил ботинки, надраил пряжку и пуговицы до золотого блеска, кокарду начистил, отутюжил самостоятельно брюки и выскочил на улицу. Но на троллейбусной остановке вдруг вспомнил, что оставил дома карманные деньги и устремился назад. Пока поднимался на лифте, пока раздевался, пока то да сё, прошло минут пятнадцать, и когда он наконец снова выскочил на улицу, в кино он не попал, так как на Невском произошло нечто странное: огромная толпа народу шествовала в сторону Зимнего, а центром притяжения зевак был респектабельного вида высоченный господин, вблизи оказавшийся самым что ни на есть настоящим крокодилом.

- И еще трубку курил, - закончил свой рассказ Шустер.

- Как в считалке, - улыбнулся Иван.

И они с Шустером хором продекламировали:

- Шел крокодил, трубку курил, трубка упала и написала: "Шишел-мышел, пёрнул - вышел!" - завершив малоприличную считалку дружным хохотом.

- Пошли, посмотрим? - предложил Мишка.

Тут Иван чуток скис.

- Извини, Миш, я не пойду.

- Почему? - огорчился Шустер. - Давай, пойдем!

- Нет, - твердо ответил Иван. - Ты бы хотел, чтобы вокруг тебя толпа ходила и глазела, будто ты - крокодил?

- Так ведь он крокодил и есть, - заметил Мишка.

- Ну, если бы вокруг тебя крокодилы собрались и шагу ступить не давали.

Перспектива быть окруженным крокодилами подействовала на Шустера весьма своеобразно. Он заозирался и вынул из кармана игрушечный "кольт", стреляющий пластиковыми шариками весьма болезненно даже с пятидесяти шагов.

- Я буду отбиваться, - на полном серьезе заявил он.

Иван весело рассмеялся. Озадаченное выражение на лице Мишки тут же переплавилось в задорную улыбку.

- Ладно, заболтался я с тобой. Побегу к метро, может, на следующий сеанс еще успею.

Иван Филаретович вновь остался в одиночестве.

- Юрасик, - нормировщица Люська положила локотки на круп Возницкому и с легкой истомой посмотрела в глаза кентавру. - Рождество ведь, а?

Юран в кожаном фартуке и красной косынке отвернулся, чтобы поворошить в горне пылающий кокс и придвинуть поближе к краю толстую железную болванку, светившуюся уже нестерпимо белым. Отложив кочергу в сторону, он опять оглянулся на Люську, но только она открыла рот, как хвост Юрана, заплетенный самой же Люськой в африканские косички-дрэды, игриво шлепнул ее по заду.

Нормировщица взвизгнула от неожиданности, Возницкий жизнерадостно расхохотался, схватил влюбленную Люську за талию и посадил к себе на спину.

- Дурак, - надула губки Люська.

- Ага, - еще громче засмеялся Юран и стал напяливать на широченные ладони свои рабочие рукавицы. Те уже изрядно промаслились, кое-где были прожжены, но Возницкий никогда не менял рукавиц прежде, чем обожжется. Следы ожогов щедро украшали его руки. - Лючия, не отвлекай.

С этими словами он взял в руки клещи, выхватил из огня заготовку и прыгнул к молоту, возвышавшемуся в трех метрах от горна. Щелкнула кнопка пускателя, молот взвыл, и лоснящийся маслом поршень пришел в движение, показавшееся Люське весьма двусмысленным.

Юран положил заготовку на боек и левым передним копытом нажал на педаль молота.

Пока трехсоткилограммовый цилиндр ритмично лупил по раскаленному металлу, Люська с любовью смотрела, как Юран проворно поворачивает железку под удар то одним, то другим боком, время от времени проверяя размеры поковки штангеном. Левша.

Железяка постепенно оформилась в шестигранник, темно-красный, светящийся изнутри, похожий на таинственный артефакт из фантастических фильмов. Юран несколько раз прогнал его вдоль бойков и положил в песок, рассыпанный на полу - остывать.

Молот смолк, Люська сама спрыгнула с кентавра и пошла вон из кузницы, как будто обиделась. Возницкий догонять не стал - знал, гад, что просто так она не уйдет.

- А ты не намекай, ты прямо скажи, - красная бородатая рожа Юрана белозубо, несмотря на сигареты, осклабилась.

- Не могу, я девушка, - на глазах девушки выступили слезы.

- Ой-ой, какие мы нежные, - передразнил кузнец. - А я - дедушка, мне через три года сороковник стукнет, я тебе в папы гожусь.

- Дурак, - всхлипнула Люська. - Сам только сказал - дедушка, а потом сразу - папа.

Она хотела еще что-то сказать, потом фыркнула и выбежала прочь, едва не сбив с ног конюха Ваську, входившего в кузню с уличного входа.

- Куда? - Васька в сердцах хлопнул себя по ляжкам. - Совсем сдурела. Там же мороз, а она в косынке...

- Кровь играет, - пожал плечами Юран. - Садись.

Васька уселся на колченогий стул возле здоровенного дубового чурбака, заменявшего сменщикам Юрана стол, и вынул из-за пазухи литру.

- С Рождеством.

- Варвар, - радостно вскричал Возницкий. - Варвар. Отмывай стаканы, доставай закусь, я сейчас...

Выглянув во двор, Юран едва заметил синий ватник Люськи, мелькнувший за углом основного корпуса, и это значило только одно - девка успокоилась и вернулась в цех. Возницкий вздохнул и подумал, что, может быть, действительно понять намек и провести Рождество... ладно, в следующий раз.

- Ну, тебя только за смертью посылать, - у Васьки изо рта уже свешивалась квашеная капуста, чей тминно-укропный запах богато дополнял запах "Столыпинской особой", не бог весть какой водки, но все же неплохой для конца рабочего дня на вредном производстве.

Через десять минут кузница наполнилась автослесарями, токарями и прочим работным людом, каждый со своей долей праздничного ужина на рабочем месте...

На вокзале, прежде чем сесть в электричку и отправиться домой к матушке, в Волхов, Юран по давней привычке зашел по делу в привокзальный сортир (туалеты в электричках не рассчитаны на кентавров), и у третьей кабинки от входа остолбенел.

На ней какой-то вандал размашистым почерком нацарапал: ""Зенит" - лохи, "Спартак" - чемпион!"

Так и не отлив, Юран вышел на перрон, постоял, разглядывая пестрый зимний люд, потом вошел в здание вокзала, подошел к таксофону и позвонил домой.

- Слушаю, - после четвертого гудка мама таки подняла трубку. Дома было шумно - наверняка приехали сестры с семьями, теперь недели две матушка будет нянькаться с внуками-подростками и зятьями-занудами. - Юра, это ты?

- Привет, мам, - Юран улыбнулся, мама чувствует, когда он улыбается, даже по телефону. - Мам, у меня заказ срочный, шабашка, на неделю в Питере задержусь.

- Роза с Ирой приехали, ты знаешь? Не опоздай.

- Целую, мам. Поздравь всех, скажи, что через неделю приеду.

- Обязательно. Пока.

Повесил трубку. Потом вновь снял и набрал комбинацию из семи цифр, и когда солидный мужской голос сообщил, что профессор Красс слушает, Юран бухнул:

- Сами вы лохи.

Через пять минут он скрылся в питерской подземке.

Пых. Пых. Плохой табак.

Крокодил одну за другой курил сигареты и папиросы всех марок, найденных им в табачных ларьках Питера, и листал приобретенную в магазине военной книги на углу Большой Конюшенной и Невского монографию "История российской монархии: от самодержавия до парламентаризма" некоего Дмитрия Волконогова.

Запах и вкус одной из папирос показался ему странноватым, но определенно вкусным и изысканным. Крокодил взглянул на коробку. На картонной крышке был изображен фрагмент географической карты, довольно топорно исполненный, и над картой название: "Беломор".

"Ага, конопля", понял Крокодил, и странный запах вдруг обрел название - анаша. Известно, что в Российской Империи наркобизнес не нашел благодатной почвы: все наркотики запрещены к массовому употреблению еще с восемнадцатого года, и единственный легкий конопляный наркотик с правом употребления не ранее чем с тридцати лет - анаша, которую мешают с легкими сортами табака и забивают в особым образом скрученные гильзы, в узкой среде именуемые косяками. И в районе Онежской губы расположена единственная фабрика по производству косяков. Как ни странно, уровень употребления данной марки в России невелик, производство его процветает только за счет экспорта в Амстердам, где "Беломор" - качественная экзотика.

Все это мгновенно пронеслось в мозгу Крокодила, как справка из путеводителя. Он сгреб прочие марки в наволочку и выбросил в мусоропровод, затем вернулся в спальню и продолжил чтение монографии о русских царях.

Ага, вот интересное:

Так, подробнее:

"Одним из самых злободневных вопросов современной парламентской монархии является непростой вопрос государственной религии. Православие со своей тысячелетней историей довлеет над Думой и Его Императорским Величеством, но нельзя забывать, что на Кавказе и в Средней Азии подавляющее большинство - приверженцы ислама, а на Дальнем Востоке, в Туве и на Памире - буддисты с небольшой прослойкой последователей Кун-Цзы, есть еще и кришнаиты, и прочие граждане империи, исповедывающие восточные религии политеистического характера. Несмотря на то, что Православная Церковь не может влиять на жизнь государства в целом..."

Ну да, ну да... Потом всё, конечно, объяснят именно религиозными мотивами, хотя это все для обывателя, жующего тележвачку. Тот, у кого есть мозги, наверняка поймет, что вера не значит ничего, когда речь идет о деньгах. И не имеет никакого значения, президент ты, мулла, или сельский учитель, к какой конфессии себя относишь, или вообще ни во что не веришь - деньги решат все за тебя. Пожалуй, это единственный бог, в которого можно верить.

- Жил да был крокодил, он по улицам ходил, папиросы курил, по-турецки говорил. Крокодил, Крокодил Крокодилович, - декламировал Эдя Орехов, наседая на немцев, за которых играл Иван. Рыцари с трудом сдерживали натиск новгородских полков с флангов, хотя с предательского льда Чудского озера основные свои силы оттянуть уже удалось. Иван решил, что сможет свести игру вничью, как вдруг с тыла ударила русская конница.

- Э, как это? - возмутился Ваня. - Откуда у тебя конница?

- Ты что, с Луны упал? - Орехов оторвался от своего компьютера. - Игру же в Новгороде писали, ты думаешь, что они позволили бы немцам победить? Игра же смотри как называется - "Господин Великий Новгород, стратегическая игра, развивающая чувство патриотизма".

- Дурацкая игра, - Ваня встал из-за стола. - Это... шапкозакидательство называется.

- Ты чего? - Эдя удивился. - Наши ведь побеждают.

- Наши не могут побеждать только потому, что они - наши, - глаза Вани наполнились слезами. - Я читал, что в семнадцатом году большевики бы обязательно победили, если бы в одиннадцатом году получилось покушение на Столыпина.

- Так ведь не получилось, - засмеялся Эдя.

- Ты, Орех, вообще... - Иван даже задохнулся. - Если бы у Богрова осечки не вышло, то... я не знаю... это случайность. А случайные удачи, которые нам выдают за тщательно продуманные операции, расслабляют...

- Узнаю голос Филарета Ильича, - покашливая, въехал в детскую на инвалидной коляске прадед Эди, Витольд Несторович. - Кхм, не помешал?

- Ну деда, ты чего... - Орех вскочил с места и подвез прадеда к компьютерам. - Ваня просто расстраивается, что игра патриотическая...

Кашляющий смех оборвал Эдю.

- Внучек, а ты знаешь, почему есть игра "Суворов", а игр "Цусима" и "Битва при Калке" - нет?

- Потому что... Нечестно, деда. При Калке и у Цусимы противник имел численное превосходство.

- А Суворов утверждал, что воюют не числом, а умением, что и доказывал своим примером, - парировал прадед.

- Нет, деда, наши воюют умением...

- Ага, а враги - числом, - усмехнулся Иван.

Прадед Эди пристально посмотрел на Ваню.

- Вы, Иван Филаретович, можете впасть в сильнейшую ересь. Этак вы начнете думать, что русское оружие одерживало много славных викторий именно из-за стечения обстоятельств. В вас есть здоровый скепсис, взращенный вашим почтенным папенькой, однако он может вылиться в махровое западничество, что вредно так же, как и махровый ура-патриотизм моего правнука.

Отдышавшись немного, Витольд Несторович продолжил:

Начался великий поход Ермака Тимофеевича на Сибирь. Мальчики играли сдержанно, и только время от времени, когда Кучуму удавалось побольнее ущипнуть Ермака, Эдя начинал бормотать про крокодила.

- Ты его тоже видел? - поинтересовался Ваня, не отрываясь от экрана.

- Спросишь тоже, - пропыхтел Орех. - Кто его не видел?

Баня, парикмахерская, косметический салон - и вот заросший мужик превратился в импозантного мужчину. На это у Юрана ушел целый день, но зато каков результат. Задние ноги сами по себе отплясывали что-то веселое, Возницкому явно нравились все эти внешние перемены. Хотелось еще приодеться и приобрести какую-нибудь экстравагантную сбрую, но это, как чувствовал Юран, еще впереди.

Итак, он стоял у Исаакия и наблюдал, как бригада таможенной службы пытается оттранспортировать Бог весть как оказавшийся перед собором аэроплан. На платформу для транспортировки легкового транспорта маленький летательный аппарат не вмещался, оставлять его под открытым небом тоже было нельзя...

- Да вы его на тросе отбуксируйте, - крикнул Юран.

- Умный какой...А управлять кто будет? - ехидно пробухтел старший чин.

- Вот уж здрасте, - удивился кузнец. - Как же так - у вас и управлять никто не может? Крути руль - и все дела.

- Вот сел бы и покрутил, - огрызнулся чин.

- Так я бы с радостью, да комплекция неподходящая.

- Вот и помалкивай в тряпочку, раз неподходящая.

Дело не задавалось. Рабочие уже переругались между собой, мороз крепчал, вечерело.

И тут на Юрана снизошло вдохновение.

- Что же вы, таможня, - расхохотался он. - Разверните его хвостом - да на платформу, в повороты, наверное, впишетесь. Только пропеллер демонтируйте, чтоб асфальт не скреб.

Очевидная простота решения поразила всех, и рабочие без всякого на то распоряжения принялись претворять в жизнь дерзкий план Возницкого. Грузовик с низкой платформой подъехал с другой стороны, лебедкой подтянули хвост на максимальную высоту, и весь фюзеляж, почти до самых крыльев, поместился над платформой. Парой тонких стропов фюзеляж зафиксировали, чтобы не слишком болтался и не оборвал трос на лебедке, и оказалось, что пропеллер и демонтировать не надо - он достаточно высоко возвышался над землей.

- Смекалистый ты, братец, - крякнул старший чин. - Закури?

В руках у таможенника оказалась пачка "Примы".

- Балет уважаете? - корявыми пальцами Юран извлек из пачки длинную тонкую сигарету с угольным фильтром.

- Внучка... кхм... учится, - покраснел чин, махнул рукой рабочим и крикнул: - Самойлов, вези на стоянку, оформи как транспортное средство с подтвержденной экстерриториальностью, и дуй сдавать смену.

Едва грузовик уехал, чин вздохнул:

- Беда с этими иностранцами. То на Красную площадь им приземлиться вздумается, то у Исаакия, то еще где. А нам для них лично чиновника направлять надо, чтобы по закону все... Неприлично как-то. Мы же в Колизей на парашюте не приземляемся, когда отпуск в Италии провести хотим.

Для Юрана отпуск в Италии был чем-то запредельным, поэтому он сменил тему разговора:

- С Рождеством вас, дяденька.

- И тебя, Юра, и тебя, - закивал чин. - Пройдем-ка за угол.

Возницкий даже рот забыл раскрыть от изумления. Он-то думал, что за ним подъедет какой-нибудь служебный фургон, его повезут на Литейный, объяснят, введут в курс дела, но вот так, между делом... тонкая работа, ничего не скажешь.

Они прошлись до перекрестка и по пригласительному жесту старшего таможенного чина вошли в пивную.

Георгий Ювенальевич Шевчук, лидер популярной питерской рок-н-ролльной команды "ДНК", никак не ожидал встретить в "Сайгоне" кентавра, тем паче в вызывающе пестрой майке с изображением дуэта московских нимфеток непристойного поведения.

- Попсовый прикид, - кивнув в сторону кентавра, зажигающего на танцполе, процедил Ювенальевич бармену, пока тот наливал ему кружечку "Невского".

Бармен пожал плечами - мол, я на работе, мне все равно, какой прикид у клиента.

А кентавр веселился вовсю. Он ржал, хлопал в ладоши, подпрыгивал на месте и громко подпевал: "Я буду вместо, вместо, вместо нее..."

Ювенальевичу было уже за сорок и он спокойно переносил шумную безвкусицу, в конце концов не могут все любить рок, тем более - слушать. Поэтому он решил просто допить свое пиво и провести остаток вечера с сыном.

Все вокруг стало фоном к кружке пива, Шевчук уже и думать забыл о кентавре, и именно в этот момент звук удара вернул его в реальный мир. Ювенальевич поднял глаза, и увидел распластавшегося на полу то ли узбека, то ли таджика, а над ним - лоснящуюся елеем физиономию юного черносотенца - стриженного под горшок, с крестиком на голой груди, закаченными мышцами.

- Аллах акбар? - спросил черносотенец у поверженного азиата.

Повисла нехорошая тишина.

- Чувачок, - окликнули качка сзади. - Покежь кулачок.

- Чего? - обернулся качок на голос.

Ювенальевичу не раз приходилось пластаться с черносотенцами во времена молодости - он сам был наполовину татарин, - однако сейчас он пожалел молодого подонка. От удара копытом в лоб, пусть даже медный, никому хорошо не бывает. Черносотенец упал навзничь, лоб украшал отпечаток подковы.

- На счастье, - сплюнул кентавр.

- Э, конь, пошли, выйдем? - как оказалось, с павшим поборником "веры християнской" пришли еще человек десять.

- Легко, - кентавр ослепительно улыбнулся, а проходя мимо Шевчука вдруг обнял его и воскликнул: - Гоха, привет. Пошли подонков мочить?

Шевчук смутился. Но Юран избавил его от мильона терзаний и не стал уговаривать, а прошел к выходу.

Вслед кентавру лениво и как бы нехотя потянулись черносотенцы. Один из них на ходу достал из-за пазухи кистень.

- Вызывай легавку, быстро, - заорал бармену Ювенальевич. - Парни, кто смелый, айда за мной, - и сам бросился на выход.

За ним бросились все, в чьих жилах текло хоть немного азиатской крови.

- Господи-ты-божья-твоя-воля, - психовал таможенный чин, расхаживая перед Юраном спустя пять часов в кабинете на Литейном. - Ну кто тебя просил драку начинать?

- Так не я же начал, - оправдывался Возницкий. - Я думал, так и задумано.

- "Так и задумано"... - передразнил чин. - Я же сказал - через два часа, а не через полтора, и у "Сайгона", а не в нем.

- Но ведь все как надо получилось.

- Дубина. Сейчас эта рок-звезда будет по участкам звонить, выяснять - где ты, что ты, можно ли тебя под залог выпустить...

Юран поник.

- Ладно, прикроем как-нибудь, - смягчился чин. - Только впредь даже дышать не смей без особого распоряжения.

Усевшись в кресло у камина, чин продолжил:

- Звать меня будешь Михаилом Юрьевичем, с этого дня я твой куратор. Задача твоя, Юра, простая и ответственная одновременно. Ты будешь исполнять роль Его Императорского Величества Николая Петровича. Сечешь, дурища, какую миссию выполнять будешь?

- Ага. Царем быть, что ли?

- Не быть, а слыть. Две большие разницы, как говорят в Одессе.

Семнадцать лет назад, в Бресте, капитан Девятого отделения Жандармского корпуса Колесников, случайно выглянув в окно, увидел, что во дворе комендатуры гуляет государь император. Сам того не желая, Дмитрий Борисович вытянулся было во фрунт, как вдруг до него дошло, что император физически не может находиться в Бресте, потому что он второй день как в Японии с официальным визитом. И только тогда у "императора" проявилось тело лошади, борода оказалась неухоженной и стрижка - солдатской.

Возницкого завербовали легко и просто: как потенциального двойника императора. Завербовали и законсервировали, потому что в Генеральном штабе посчитали, что кентавр не может быть основным двойником: император ведь о двух ногах, не о четырех. Все доводы Колесникова о харизме, о феноменальном сходстве не принимались в расчет, хотя при личном контакте все генералы и полковники только диву давались - как две капли воды.

Оставалось только диву даваться, почему до сих пор никто не заметил сходства Юрана с августейшей особой. Скорей всего, никто просто не ожидал, что царь может так вот запросто слоняться по городам и весям. Откуда ему взяться в провинции, да еще без свиты, без охраны? Да и бороду Возницкий отпустил совсем недавно.

Устроили Возницкого в Волхове, пожарником. Матушку Юран выписал к себе, когда обзавелся квартирой - жалованье законсервированному агенту платили много и справно, так что двухкомнатный коттедж он купил через два года (да и пожарные в Волхове тоже не бедствовали).

А потом Юран подался в кузнецы. Сначала в учениках полгода проходил, а позже по третьему разряду в ремонтные мастерские на путиловском машиностроительном в Питере устроился. Была у него комнатка в заводском общежитии, а на выходные он к маме приезжал.

Зачем он нужен Жандармскому корпусу, за что ему выплачивают жалованье, равное двум окладам кузнеца - Юран не думал. Был уверен, что потом отработает, если понадобится. Ежемесячно, за день до перечисления жалованья, Возницкий получал заказное письмо якобы из "Русских ведомостей", в многолетней лотерее которых он, как постоянный подписчик, участвовал. В пакете, кроме всевозможных бланков, купонов и рекламных буклетов лежал маленький ярлычок с паролем месяца. Возницкий запоминал пароль, а ярлычок сжигал, как предписывала инструкция.

Нельзя сказать, что теперь Юран вел себя, простите за рифму, как баран. Он никогда не был глуп и сообразил, что если на роль государя императора приглашают кентавра, значит, что-то не так. Насколько Возницкий помнил, царь Николай Петрович не был наполовину конем - личность императора была цельная во всех отношениях. Так почему именно Юран?

После аудиенции с Михаилом Юрьевичем Юрана в карете "скорой помощи" перевезли в какой-то питерский глухой дворик, где его встретил молчаливый мужик в лохмотьях. Жестом он велел Юрану следовать за ним.

Войдя в подвал, наполненный таинственными звуками, они довольно долго двигались в полной темноте, повинуясь только инстинкту молчаливого проводника. После двух поворотов направо и одного налево, Юран почувствовал, что под копытами уже не вода, а сухая брусчатка. Лязгнула дверь, щелкнул выключатель, и Возницкий, едва привыкнув к свету, увидел, что находится в небольшом помещении со сферическим потолком. Дверь, через которую они вошли сюда, была старой, окованной медными пластинами, позеленевшими от времени и влаги. Следующая дверь оказалась гладким круглым люком без замков и ручек.

Тяжелая плита отошла под напором изнутри, проводник кивком велел Юрану войти, что тот и сделал. По другую сторону люка его приветствовал Михаил Юрьевич.

- Добро пожаловать в Зимний.

Крокодил вошел в лавку, попыхивая "Беломором", и осведомился:

- Как насчет халвы?

Детина в феске раскрыл пасть, усыпанную золотыми зубами, и спросил:

- Ты што, дарагой, читать нэ умэешь? Здесь антиквар прадают, а нэ шэрбэт.

Тотчас из служебного помещения раздался низкий женский голос:

- Ашот, в чем дело?

- Да какой-то кракадыл пришел, Гиви Зурабович, амлэт хочит.

Бамбуковые занавески за прилавком вдруг раскрылись, и появился высокий толстый блондин в вельветовом костюме.

- Вы что-то хотели? - женским голосом спросил Гиви Зурабович.

- Я поинтересовался насчет халвы, - повторил Крокодил пароль.

- Вам ритуальной, или на каждый день?

- Никогда не слышал о ритуальной, но с удовольствием бы узнал поподробнее, - и Крокодил проглотил тлеющий окурок.

- Прошу ко мне, - томно пропел Гиви Зурабович. - Ашотик, постарайся вести себя с покупателями повежливее.

Крокодил прошел в кабинет толстяка Гиви. Единственным предметом интерьера, заинтересовавшим Крокодила в тесном пространстве комнаты, заставленной коробками, футлярами и пакетами различных габаритов и степени наполненности, оказался засушенный крокодильчик, подвешенный к люстре. По всей видимости...

- Не отвлекайтесь, уважаемый, он ненастоящий, - Гиви Зурабович уселся за столик, на котором в ворохе бумаг стоял ноутбук с большим экраном. - Присаживайтесь.

Крокодил уселся на предложенный ему табурет с точеными деревянными ножками, и тот надсадно скрипнул.

- Итак, вас интересуют восточные услады, - еле заметно дрогнули в меру подведенные ресницы хозяина лавки.

- Сласти, - поправил Крокодил. - Только сласти.

- Да, конечно, - как бы спохватился толстяк. - Сласти... Так вам ритуальные, или на каждый день?

- Предпочитаю на каждый день, я ужасный сладкоежка. А ритуальные... это какие?

- Сейчас у меня нет литературы по данному вопросу, но если вам интересно, я покопаюсь во всемирной сети и что-нибудь вам подыщу.

- В таком случае, - Крокодил резко встал, - попрошу подготовить полный список и передать мне по этому адресу... - на стол Гиви Зурабовичу лег календарик с символикой отеля "Palace", в левом верхнем углу которого нацарапан был телефон пентхауса. На том они и расстались.

- Запомни: на люди показываешься только после гримера.

Михал-Юрич мерил гримерку строевым шагом от дверей до зеркала и продолжал долдонить одно и то же, Юран терпеливо сносил тяжелую операцию по превращению в государя императора Николая Третьего, гример Нурсултан Назарбаевич мучился, не зная, с какой стороны подступиться к кентавру.

- Вы бы, дяденька, стропила какие-нибудь мне за спину приладили, вам же неудобно... - посочувствовал полусжатыми губами Юран.

- Ничего, сынок, как-нибудь справлюсь, - подводочный карандаш для ресниц замер у слезника, и тут же начал свое движение обратно.

Как бабу какую-то разрисовывают, ей-богу, сокрушался про себя Юран. Ладно, мужики не видят.

- Рот не открываешь, появляешься исключительно на балконе, чтобы вся твоя конская суть не раскрылась. Возницкий, не спишь?

- С вами уснешь, как же... - огрызнулся Юран. Ему уже изрядно надоело исполнять обязанности царя.

- Злишься? - Михал-Юрич довольно потер руки. - Это хорошо, спортивная злость - она делу всегда полезна.

- Простите, а где сам государь император? - Возницкий скосил глаза на шефа.

Шеф встал как вкопанный, затем пристально посмотрел Юрану в глаза и доверительно сообщил:

- Еще один подобный вопрос - и Алексеевский равелин распахнет свои гостеприимные двери.

- Да? - с сомнением скривился Юран, но спорить не стал.

Грим ложился тонким слоем на лицо кентавра. Усы и борода, постриженные и ухоженные, делали, конечно, Юрана отдаленно похожим на царя, но он даже этого сходства не видел. Лицо только становилось все более чужим.

- Пожалуй, все, - тяжело вздохнул Нурсултан.

Михал-Юрич с сомнением посмотрел на Возницкого, а потом сказал:

- С чего они взяли...

Мда, подумал Возницкий. Это кто угодно, только не царь. Никто не поверит, что я - Николай. Это просто балаган какой-то, маскарад.

- Ну не похож он на него, - оправдывался Назарбаевич. - Совсем не похож, тут уж никаким гримом не поможешь, на него даже маску надевать бесполезно.

Он в сердцах бросил полотенце в угол, снял халат и вышел вон.

- Ну, кузнец... - сверкнув глазами, шеф бросился за гримером.

Будто я в чем виноват, обиделся Юран. Кто ему тогда объяснил, что его берут на такую сложную работу - косить под императора. Да скоро двадцать лет пройдет, как его завербовали, за это время царь элементарно мог измениться.

Из распахнутой двери доносились сдержанные уговоры шефа и яростное сопротивление гримера: "...нам очень нужно..." - "...да он же абсолютно не..." - "...господа из Девятого..." - "...а я не господь бог, а он не..."

Юран поднял полотенце и начал стирать с лица грим, просто так, на сухую. Потом подошел к умывальнику и жестко умылся. Утерся халатом, причесался, надел френч, приготовленный ему заботливым костюмером, и вышел в коридор.

- Господа, я не понимаю, к чему весь этот спор, - вмешался он в разговор. - Я прекрасно понимаю, что доставляю вам массу хлопот, но, поверьте, я не со зла. Что такое?

Шеф с гримером побледнели, видно было, сколько усилий доставляло Михал-Юричу не отдать честь. Каблуки его все-таки предательски щелкнули. Назарбаевич вообще рот открыл.

- Ваше... - вырвалось у него.

- Ну ты и фрукт, Возницкий, - шеф вытер испарину с висков. - Этак же и удар получить можно.

Юран смущенно молчал. Он видел себя краем глаза в огромном зеркале справа, но это не был царь, это был он - Юрий Марян-Густавович. Что произошло, почему эти двое увидели не его, а монарха - оставалось непонятным.

На ужин подали шампанское.

Едва на улицах Питера зажглись фонари, в номере Крокодила негромко зазвонил телефон.

- Кто говорит? - поднял трубку Крокодил.

- Слон, - последовал грубый ответ. - Выходи давай. Белый "фольксваген".

На улице его и вправду поджидал белый автофургон.

- Ты что, крокодил, что ли? - сидевший за рулем небритый тип, похожий как две капли воды на продавца из "Бармалея", только без усов и горского акцента.

- Это позорно? - сверкнули в полумраке салона зубы.

- Да не, я думал - кликуха, - нервно хохотнул возница. - Ну что, за халвой?

- Трогай, любезный, - разрешил Крокодил.

"Фольксваген" резко взял старт и помчался сначала по ярко освещенным цветными неоновыми рекламами улицам российской столицы, потом потянулись окраины, залитые светом обычных галогеновых фонарей, затем автомобиль вырвался за пределы города.

Километров через пятьдесят фургон нырнул влево, и спустя пять минут они оказались в дачном поселке, мимо которого промчались на максимально возможной скорости, и остановились только с противоположной стороны поселка, возле огромного сруба с мансардой и металлическим гаражом.

- Выходи, приехали, - бросил водитель и вышел сам.

Крокодил тоже покинул салон, засунул лапы в карманы пальто и проследовал вслед за водителем. Тот отпер калитку, они прошли по небрежно, видимо, только сегодня расчищенной тропинке в дом.

В доме пахло дымом, так, будто кто-то забыл отодвинуть вьюшку печи. Еле слышно потрескивали дрова, в зале, куда водитель провел Крокодила темным коридором, горела люстра и догорали в камине зеленовато-голубым пламенем поленья.

- Однако, не шибко вы бережетесь, - ухмыльнулся Крокодил, - а если бы я оказался жандармом?

Гиви Зурабович, сидевший перед камином, закутавшись в плед, жеманно ответствовал:

- Не надо шутить с нами, уважаемый. Вы сами знаете, что вас проверили вдоль и поперек. Итак, что вас интересует?

- Что-нибудь скорострельное для ближнего боя, винтовку с оптическим прицелом для дальнего, и, пожалуй, все.

Гиви Зурабович удивился.

- Это что - масштабная террористическая акция? Расстрел питерских рабочих? Мне сказали, что вы одного оборудования на миллион золотом возьмете.

- Если вы хотите поиметь хоть какую-нибудь выгоду, в ваших интересах предоставить мне то, о чем я попросил. Там видно будет.

Крокодил резко упал на живот и ударил хвостом наотмашь. Подкравшийся сзади с топором детинушка нелепо всплеснул могучими руками и начал падение, но прежде чем он грузно плюхнулся на пол, челюсти Крокодила сомкнулись на запястье правой руки.

Вопль боли и ужаса составил наверняка не меньше ста децибел. Обкушенная кисть, выпустившая топор, исчезла в желудке рептилии.

- Гиви Зурабович, - поцокал Крокодил, - вы меня разочаровываете. Этого урку я оставляю себе, а вы мне предоставляете снайперскую винтовку армейского образца, ТТ-автомат, и боеприпасы. Потом я с вами свяжусь. Деньги на Московском вокзале, в камере хранения.

Толстяк велел заткнуть Никиту, орущего глядя на обкушенную руку, и когда его увели прочь, спросил:

- Ну, допустим, все будет так, как вы просите... Никита-то вам зачем?

- Съем, - ответил Крокодил. - Чего добру пропадать?

В конце концов Ивану все уши прожужжали про этого крокодила: и каждый-то его видел, и каждому-то он улыбался... Как крокодилы могут улыбаться? Вообще-то они и на задних лапах ходить не могут, и папиросы курить... Иван Филаретович стал подозревать, что является объектом грандиозного розыгрыша.

Вот и папенька: вернулся со службы и уверяет всех домашних, будто в метро на Василеостровской встретился с чешуйчатым гадом нос к носу.

- Ты, папа, правду говоришь, или так - прикалываешься? - с подозрением разглядывая родителя, спросил Иван.

- Дерзишь, Филаретыч.

- Но ведь так не бывает.

В это время Машенька, домработница, спустилась со второго этажа и сообщила, что по телевизору показывают крокодила, того самого...

- Шанс убедиться, - сказал папенька.

Однако сын не поторопился:

- Ты же сам говорил, что нельзя верить всему, что показывают по телевизору.

- Брысь, - шикнул отец, и Иван с хохотом умчался в гостиную.

На экране мелькали кадры из жизни столичного гостя. Сообщалось, что он из Арабских Эмиратов, работает проводником-инструктором по водному туризму, женат, имеет трех детей - Тото, Коко и Лёлё.

- Как же вы, житель жаркой Африки, оказались в холодной российской столице? - спросил репортер.

Попыхивая папиросой "Беломор", крокодил ответил:

- Это такая экзотика.

На этом репортаж закончился.

Иван Филаретович открыл рот. Он ожидал, что такому необычному гостю должны уделить не три-четыре минуты, а по крайней мере полчаса. Что он - так и слоняется по Питеру, ради экзотики? Откуда в Питере экзотика?!

- Папа, а что крокодилы едят? - спустившись в гостиную поинтересовался Иван.

- Здрасте, пожалуйста, - папенька оторвался от газеты. - Тебе сколько лет, Филаретыч?

Иван покраснел, но не сдался:

- Но ведь это ненормально, когда хищник разгуливает по улице. Он же может напасть на человека и съесть его.

Папенька отложил газету в сторону.

- Ваня, я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты не пугайся. Теоретически любой человек может напасть на себе подобного и убить его: тростью, перочинным ножом, голыми руками. Мало того. Ежедневно на службе я сталкиваюсь с людьми, которых, кажется, легче убить, чем объяснить им элементарные вещи. Встречаются также подлецы, склочники, лентяи, которых тоже порой хочется пристрелить. Может, начнем запирать всех в клетки, начиная с меня?

Иван задумался.

- Что же теперь, и на улицу выйти нельзя?

- Почему? - удивился папенька.

- Ну... - помялся Иван. - На меня ведь могут напасть...

- А почему до сих пор никто не нападал?

Теперь Иван озадачился не на шутку. Почему люди не бросаются друг на друга, действительно? Ведь это действительно легко: удар - и нет человека. Правда, посадить могут...

- Боятся наказания? - он поднял глаза на папеньку.

- Приехали, - тот, похоже, всерьез расстроился. - Ты, получается, ведешь себя цивилизованно потому лишь, что мама или я можем оставить тебя без сладкого или даже отшлепать? Хорош гусь. Я-то думал, что мы друзья...

- Но мне ведь и в голову не приходит бесчинствовать, - стал оправдываться Иван.

- Я - ответственный? - широко распахнул глаза Иван.

- Вот именно, - торжественно объявил папенька. - А теперь идем ужинать.

- Понял, не дурак, - Возницкий разглядывал себя в зеркалах, тщетно выискивая хотя бы одну общую черту с портретом государя императора. - Дурак бы не понял, - добавил он шепотом.

- Разговорчики, - незлобиво прикрикнул Михал-Юрич.

Сегодня - день рождения императора. Большой парад на Дворцовой, Преображенский и Семеновский гвардейские императорские полки строем пройдут вкруг Александровской колонны, а как стемнеет - начнется фейерверк.

Зимний уже стал для Юрана чем-то привычным, самом собой разумеющимся. Он не жил, конечно, по расписанию Его Величества, трапезничал в своей комнате, по дворцу лишний раз не шлялся, дабы не портить паркет. Для этой надобности на копыта ему надевали толстые войлочные чехлы, однако подковы рвали плотную шерсть чуть ли не через час ходьбы, так что Возницкий сам ограничил передвижения по коридорам Зимнего.

- Так, повтори, если такой понятливый, что делать в чрезвычайной ситуации?

Юран отчеканил по-солдатски, но апломб при этом у него был издевательский:

- В случае возникновения нештатной ситуации продолжать изображать из себя государя императора, в случае прямой угрозы для жизни - укрыться в безопасном месте. В случае ядреного взрыва замотаться в белую простынь...

Шеф раздавил ухмыляющегося кентавра взглядом и сказал:

- Ты, думаешь, шибко умный? Попал в тепличные условия, теперь еще и права качаешь?

- Виноват, господин полковник.

- Был бы ты у меня виноват, - Михал-Юрич сердито потер ладони, будто замерз. - Уволю к чертовой матери, без выходного пособия. Вот только закончится все...

- Что закончится?

- Не твоего ума дело, - шеф еще раз раздавил Юрана взглядом.

- Нет, моего, солдат должен понимать свой маневр, - ответил Возницкий. - Да не вращайте так глазами, выпадут. Что вы мне сейчас сделаете? Да ничего. Я хочу знать: что с императором?

Шеф не то, чтобы опешил, но слегка растерялся. И пока он не пришел в себя, Возницкий решил его дожать:

- Или мы решим эту проблему сейчас, или мы не решим ее никогда. Я отказываюсь с вами сотрудничать.

- Ты мне угрожаешь? - шеф взял себя в руки. - Да я тебя сейчас прямо голыми руками уделаю.

Юран понял, что надерзил сверх всякой меры. И поэтому продолжил дерзить:

- Слабо тебе, старикашка.

Жандарм ударил, без замаха, отработанным движением, если бы Юран был человеком, дух бы из кузнеца вышиб надолго. Однако кентавр устроен немного иначе, поэтому Возницкий только ухнул и успел ударить обидчика кулаком по плечу. Михал-Юрич с тяжелым вздохом опустился на пол.

- Без рукоприкладства, - навис Юран над своим куратором. - Я вам не быдло какое-то, я государь.

- Да какой ты... государь... ты на себя по... смотри, - шеф с трудом дышал. - Я тебя под три... бунал...

- Спокойно, дяденька, спокойно, у нас еще спектакль сегодня, - поджилки у Юрана от собственной наглости все-таки тряслись, но он понимал, что все уже слишком далеко зашло, и теперь его со счетов скидывать поздно. - Что с императором?

- Пошел ты, - Михал-Юрич потер левую грудь... закрыл глаза...

Юран склонился над шефом. Тот не дышал.

Постояв на тротуаре Невского еще немного, Крокодил растворился в толпе.

Чердак, который он оборудовал под "пешку", отличался ухоженностью и даже некоторым шиком - какой-то чудак из жителей дома установил здесь телескоп, подле которого поставил кресло-качалку, столик со стаканами и фарфоровым чайничком, видавшая виды настольная лампа исправно работала, стены были увешаны всевозможными таблицами, графиками, картами звездного неба и прочей астрономической дребеденью. Оптику, правда, хозяин унес с собой, да и не бывал здесь как минимум с лета, но это даже к лучшему - видимо, зимой у него перерыв. А терраса, на которую выйдет император, чтобы принять парад в свою честь, прекрасно просматривалась и невооруженным глазом. С самого утра ее несколько раз чистили от снега, мелкой пылью висящего в морозном воздухе.

Шум стих. Грянули первые такты гимна, на террасу вышел царь.

Сергей Мироныч Киров любил смотреть на звезды. В сороковом году, после полета Чкалова в космос, Мироныч уже выработал вредность на Путиловском, и совершенно далекий от неба токарь на пенсии вдруг посмотрел вверх. Там ему открылась бездна, звезд полна.

Нынче ему исполнилось уже... дай Бог памяти... сто двадцать в две тыщи шестом стукнет, три века прожил, так, значит, сто семнадцать. Большую часть времени на пенсии он провел у телескопа, в переоборудованном под обсерваторию чердаке. Соседи поначалу косо поглядывали, но потом некоторые наблюдения пожилого астронома-любителя стали публиковаться в журнале "Наука и жизнь", о нем сняли документальный фильм, и вскоре чердак перешел в полное ведение Мироныча.

Последнее время ноги стали плохо слушаться хозяина, летом Киров вообще загремел в госпиталь, но ничего, оклемался. Сегодня вот почувствовал себя хорошо, думал, может, да площади сползать, парад посмотреть, но вовремя одумался: какой, перхоть старая, парад, дома сиди, не молодой уже.

Однако на парад посмотреть можно, и очень даже легко.

Мироныч оделся, прихватил с собой бинокль - телескоп настраивать долго, не стоит долго возиться, да и кто с гаубицей на куропатку ходит? Восьмидесятикратной цейсовской оптики будет вполне достаточно.

Минут десять он поднимался по лестнице. Торопиться смысла не было: парад - дело не быстрое, ноги и сердце доктор велел поберечь, но и не оставлять без нагрузки, так что медленно, но верно старик поднялся до шестого этажа.

Некоторое время Мироныч разглядывал дверь обсерватории, не решаясь войти. На чердаке были посторонние. Добро б парад пришли посмотреть, а вдруг парочка?.. конфузно будет. Тем более что изнутри доносились негромкие ритмичные хлопки. Что же делать?

Сергей Мироныч вздохнул и постучал.

Вот, блин, маскарад, только и успел подумать Юран, когда на плечи ему нацепили горностаевую мантию, а на голову водрузили корону. Чувствовал себя Возницкий последним дураком, потому что носить такое не мог даже и помыслить, а тут - раз - и царь.

- Возницкий, вам пора.

Шефа уже полчаса как увезли, разбирательство оставили на потом, за него остался жандарм в чине штабс-ротмистра. (Из кавалеристов особист, подумал Юран.) Держался он подчеркнуто официально, панибратства не допускал, и понравился кузнецу гораздо меньше, чем покойный куратор. Он и сопровождал Юрана, когда тому пора было предстать перед народом.

Перед самой террасой штабс остановился и спросил:

- Металлические предметы в карманах есть: ключи, монеты, булавки, оружие?

- Откуда? - пожал плечами кентавр. - Гол, как сокол. Еще императора изображаю... А, нет, вру - подковы.

Жандарм побледнел.

- Что такое? - смутился Юран.

- На террасе будет включен мощный электромагнит, любая железная вещь в радиусе трех метров прилипает к полу намертво, вместе с обладателем.

Кузнец вздохнул с облегчением:

- Фу, напугал. У меня нержавейки, легированная сталь, присадок столько, что никакой магнит не возьмет.

- Не будь я кузнец.

Офицер достал и кармана мобильник, набрал несколько цифр, и едва ему ответили, приказал:

- Готовность номер один. Объект пошел. По моей команде включаем поле.

Оторвавшись, он легонько подтолкнул кузнеца к дверям:

- Ну, с Богом.

На первых тактах гимна Возницкий со всей возможной в его положении грацией подошел к перилам, стараясь не наступить на мантию и не уронить корону, и только тогда вспомнил, что подковы держатся на обычных черных гвоздях. Но было поздно - ноги намертво приросли к ковровой дорожке.

Кузнец вздохнул и посмотрел вокруг. Такого количества народу он не видел даже на вокзале.

Народ тоже узрел царя, и по площади пронеслось троекратное "ура".

И Юран понял, что все рады его видеть. Несколько тысяч человек стоят на морозе и приветствуют его, простого кузнеца Возницкого... ну, они, конечно, не знают, что он простой кузнец, но ведь радуются. Не чужой он, значит, свой. Даже слезы на глаза наворачиваются.

Возницкий сверкнул зубами и помахал рукой в ответ. Начался парад.

Боли он почти не ощутил, разве что задние ноги вдруг резко начали слабеть. Юран крепко ухватился за перила и перенес тяжесть тела на передние ноги, пытаясь глазами нашарить огневую точку.

Позади приоткрылась дверь.

- Живой? - услышал Возницкий взвинченный голос своего ротмистра.

- Пока да, - полуобернувшись прошептал Юран. - Отключайте свое поле гребаное, вытаскивайте меня, а то я прилип.

Круп вспыхнул еще двумя кровавыми фонтанчиками. Жандарм витиевато выругался, но быстро взял себя в руки:

- Потерпи, кузнец, потерпи. Локализуем пешку - и выдернем тебя.

Как бы в ответ на его благосклонные улыбки и кивки, невидимый снайпер начал лупить без остановок, и через несколько секунд вся спина превратилась в конский фарш. Продолжая улыбаться, ничего уже не видя перед собой, Возницкий процедил:

- Ах ты, гребаная тетя, как вы постарели.

- Юра, держись, - сквозь вату, бог весть как заложившую уши, донеслись слова нового шефа, - нашли чердак, сейчас снимут стрелка.

- С тебя бутылка, начальник, - просипел расстреливаемый "император".

Про себя же Возницкий подумал: "Если этот гад успеет откорректировать огонь, мне калямба..."

Парад продолжался, но Юран его уже не видел.

После первого выстрела Крокодил сначала не совсем понял, что произошло: император на террасе лишь слегка поморщился, да и только. Выстрелив еще два раза, чешуйчатый смог понять лишь одно - или ствол с дефектом, или охрана императора успешно ему противодействует. Как - вопрос отдельный.

Для проверки этой мысли Крокодил задрал ствол выше и застрелил сидящего на Александровской колонне голубя. Птица взорвалась кровью и перьями. Похоже, что все-таки охрана знает свое дело.

Тем не менее он методично разрядил обойму в императора, целясь то выше, то ниже головы, то в сердце, то в живот, то в глаза. И вдруг понял, что монарх ранен, причем серьезно. Оставался один патрон, наверняка жандармы уже засекли пешку, в распоряжении Крокодила оставалось не более минуты.

С последним выстрелом совпал деликатный стук в дверь чердака. Крокодил развернулся к опасности плоской мордой, но в приоткрытую дверь послышался лишь старческий голос:

- Простите, я не помешаю?

В два прыжка гад преодолел расстояние от чердачного окна до двери и оказался нос к носу со стариком, белым, как соль.

- Отнюдь, - галантно раскланялся Крокодил и ткнул человека в солнечное сплетение.

Старик разом обмяк и начал заваливаться вбок. Чешуйчатый подхватил тело и легко отнес к окну. Усадил в кресло, положил на колени старцу винтовку и покинул чердак.

Крокодил вышел через черный ход, и быстрым шагом направился прочь. Дойдя до первого канализационного люка, он не долго думая нырнул туда.

Опергруппа услышала только звяк чугунной крышки.

Орех задрал руку вверх так, словно ее заполнили гелием, и теперь Ореха неминуемо унесет ветром.

- Ну, прошу, Эдуард, - разрешил Лопатин.

- Я считаю, - пылко начал Эдя, - что конституционная монархия - одна из самых совершенных систем управления государством. Примером тому служат Англия, Испания, Португалия и ряд других европейских...

- Извините, голубчик, что прерываю, - поднял руку наставник. - Я, наверное, не совсем удачно сформулировал вопрос. Исправляю свою ошибку. Как вы думаете, господа кадеты, почему после долгих дебатов Дума наша пришла к решению о сохранении монархии, а президентская республика так и осталась одним из многих прожектов? Эдуард, даю вам время для формулировки следующего ответа.

Сел Орех с явным облегчением - сразу бы он на такой вопрос не ответил.

В наступившей тишине отчетливо слышалось тиканье наручных часов Шустера, Вовка Лапин скреб затылок, как будто ускоряя тем самым мыслительный процесс. Класс учился думать.

Иван нерешительно поднял руку.

- Иван, ваше предположение.

На секунду задержав дыхание, Ваня встал из-за парты.

- Я думаю, - сказал он, - монарх - это барометр государства.

- Вот как? - Лопатин наморщил лоб. - Поясните, будьте добры.

- Страна без монарха существовать может, а царь без государства - нет. Покуда у нас есть царь - у нас есть государство.

Все засмеялись. Ваня густо покраснел, но сдаваться не собирался.

- Можно? - спросил он наставника.

Генрих Геннадьевич кивнул и в классе вновь стало тихо.

- Раньше цари воспитывались специально для того, чтобы управлять государством. Сейчас они ничего не решают, но они и помыслить не могут себя без своего отечества, потому что без него они не будут монархами. Если бы у нас отменили монархию и ввели народовластие, начался бы хаос, потому что большая часть россиян уповала на царя, его в любом случае пришлось бы вернуть. А конституционная монархия позволяла от имени государя и с его благословения проводить необходимые реформы.

- Иными словами, - Лопатин выпрямился за кафедрой, - государь является гарантом законной власти таким же образом, как и президент - в президентской республике. Как бы вам это не показалось смешно, господа кадеты, но Иван Васильчиков оказался совершенно прав в своем понимании конституционной монархии, за что и удостаивается высочайшей аудиенции. Все согласны?

Согласны были все, а Шустер показал большой палец.

- Ну-с, ваше величество, как мы себя чувствуем? - Галя улыбнулась самой ослепительной своей улыбкой.

- Хватит меня величеством обзывать, - прошипел Возницкий. - Делайте уже, что там делать надо, и валите отсюда.

- Не надо грубить, - Галя как будто и не обиделась, а все также щебетала канарейкой. - У меня для вас новость. Думаю, что хорошая.

...Галине прежде не приходилось иметь дела с кентаврами, хотя за свою восьмилетнюю практику она уже многое повидала. Будь он полностью лошадью - тогда понятно: пристрелить, чтоб не мучился. Но ведь он наполовину мужик, здоровенный, с пивным брюхом, с бицепсами, как конская ляжка... Такого жалко стрелять.

И принялась лечить.

Принялась-то принялась, да только больше ее интересовал не сам процесс лечения, а та странная комбинация генов, что позволила появиться на свет кентавру. У человека и животного потомства быть не может - противоестественно это. И противно, если признаться. Этот вопрос необходимо было как следует изучить.

Пока Галя обрабатывала Юрану раны, пока поила его бульонами и расспрашивала о семейной жизни: не женат ли, а кто родители, а сколько сестер, а племянники-то большие, а где живут, а кем работает, а много ли получает, а не тяжело ли - в институте генетики имени Вавилова ее однокашник Муханов по прозвищу Цокотуха изучал генетический код кентавра Возницкого. Вообще-то дело это трудоемкое, изучение генотипа неизвестного науке существа, но оказалось, что гены у Юрана самые что ни на есть человеческие, ничего лошадиного, а отцовский гаплоидный набор хромосом даже что-то напоминает...

Цокотуха залез в институтскую базу данных и покрылся холодным потом, когда узрел, что эта цепочка аминокислот звено к звену повторяет цепочки ДНК дома Романовых, и таким образом Возницкий являлся носителем августейшего генома.

Именно об этом Галя и поведала Юрану.

Разумеется, что шепотом.

- Я - царь? - округлил глаза кентавр.

Галя смутилась.

- М-м... не совсем, - призналась она. - Вы являетесь потомком русских царей, но вас никто не короновал.

- Но я тут совершенно законно?

- Не знаю... - совсем уж растерялась Галина.

Юран лихорадочно начал соображать.

- Так... Я - потомок царей. Я похож на нынешнего царя, меня все за него принимают. Я, выходит, его брат-близнец?

Тут Галя совершенно потеряла контроль над ситуацией.

- Комарик, - заорал Возницкий. - Комарик, мать твою так-растак, где тебя носит?

Штабс-ротмистр Комарик, руководивший операцией прикрытия и по совместительству курировавший теперь кузнеца вместо скоропостижно скончавшегося Михаила Юрьевича Волочкова, чувствовал себя не то, чтобы совсем виноватым - на войне, все-таки, как на войне, - но немного в долгу у Юрана, поэтому прощал ему его плебейские замашки, списывая их на ранение. Не подвел таки кентавр, на честном слове простоял и проулыбался на террасе весь парад, и даже нашел в себе силы самому уйти.

Снайпера, правда, не успели схватить, тот вместо себя какого-то дедушку старого оставил, инсценировав наспех, будто это старикан стрелял. Но ничего, найдут.

Комарик вошел в лазарет, под который оборудовали бильярдную.

- Ну, что опять? - устало посмотрел он на опекаемого.

- Я должен там оказаться, - Крокодил выпустил в воздух колечко дыма. - Хоть штурмом берите Зимний - мне нужно оказаться на этом приеме.

Гиви Зурабович пробормотал под нос что-то вроде "теща, вертись, как хочешь, но завтра похороны", потом вырвал из лап рептилии газету и вышел вон.

Вскоре до Крокодила стали доноситься обрывки разговора. Гиви постоянно повторял слова "кацо", "отец родной", "брат родной", клялся в дружбе, но о деле не проронил ни слова.

Устав вслушиваться, гад погрузился в свои мысли.

Четыре дня назад, вынырнув в Фонтанке возле памятника Чижику-Пыжику, изобразив из себя пьяного, решившего выпить с персонажем знаменитой песенки, Крокодил выполз на набережную и окольными путями добрался до антикварной лавки на Бармалеевой. Одежду Крокодила отправили в химчистку, и через три часа он уже вернулся в "Palace".

Его перехитрили. Ждали его, или таковой была типичная работа жандармерии - он не знал, да это и не важно. Вопрос был в том, что заказ необходимо выполнить: сто миллионов золотом - с такими суммами не шутят.

Сегодня во всех столичных газетах сообщалось, что двадцать шестого января состоится ежегодная аудиенция в Царском селе, которой удостаиваются видные деятели наук и культуры, а также общественные деятели, гости страны и учащиеся Пажеского и кадетских корпусов, чем-либо отличившихся в ходе обучения.

Крайне раздраженный, вернулся Гиви Зурабович.

- Можете вы мне объяснить, что вам понадобилось на этой аудиенции?

- А то вы не знаете? - усмехнулся гад.

- Я-то знаю, - ядовито улыбнулся толстяк, - но не думаю, что мой ответ понравится распорядителю.

Крокодил попыхтел трубкой, потом улыбнулся и сказал:

- Автограф.

- Вы идиот.

- Съем.

Гиви Зурабович закатил глаза и опять удалился.

Вновь послышались "кацо" и "отец родной", и Крокодилу пришло в голову, что в Российской империи родственный признак настолько важен, что совершенно чужие друг другу члены общества будут присваивать друг другу какую угодно степень родства, лишь бы добиться желаемого результата.

- Вы идиот, - Гиви Зурабович неожиданно возник перед самым носом Крокодила. - Надо же - автограф ему понадобился. У вас мозги, очевидно, заледенели на русском морозе.

- Что вы орете, как баба? У вас ничего не получилось?

- Нет. И ни у кого не получится, потому что это объект, охраняемый лучше Государственной думы.

- Ваша дума, - Крокодил зевнул, - волнует меня меньше всего. Так, насколько я понял, меня не пустят, как гостя страны?

Гиви Зурабович мстительно улыбнулся:

- Вы поняли правильно. Да даже если бы и пустили, как бы вы пронесли туда оружие? Там детекторов взрывчатки и металла больше, чем в Пулковском международном аэропорте. Вас в Царское село даже с пилкой для ногтей никто не пустит.

- А меня могут подарить?

- Что?

Крокодил выпустил столб дыма:

- Я спрашиваю, могут ли меня царю-батюшке подарить?

Шевчук просто сбился с ног, разыскивая отважного кентавра.

Наутро никаких милостей ждать уже не пришлось - всех выпустили, оштрафовав, а на вопрос Шевчука насчет кентавра ответили, что никакого кентавра не было.

Ювенальевич бросился в "Сайгон", надеясь отыскать кого-нибудь из ветеранов вчерашней битвы, но с утра кафе пустовало, вчерашний бармен сменился, и ни одного очевидца Шевчук не встретил.

Тогда он нанял частного сыщика. Сыщик моментом развернул бурную деятельность, и уже к вечеру девятого числа предоставил первую информацию: кентавр действительно был, его действительно забрали в кутузку, но из участка вместе с прочими драчунами он не вышел. Еще сыщик сказал, что кентавра, судя по агентурным данным, довольно часто можно было встретить в районе Санкт-Петербурга-Главного, а также возле проходной Путиловского машиностроительного.

Буквально на следующий день Шевчука разбудил телефонный звонок. Говорил сыщик. Он отказался вести дело, мотивируя отказ внезапно возникшими проблемами личного характера и собирался вернуть задаток. Георгий спросил, не передаст ли сыщик дело какому-нибудь своему коллеге, на что тот ответил:

- Думаю, никто не сможет вам помочь. И сдается мне, вам тоже вскоре придется забыть об этом деле.

Интересно девки пляшут, подумал Ювенальевич, почему это - забыть?

И направился на вокзал.

Георгий убил целый день, но поговорил почти со всеми работниками вокзала, и выяснил, что кентавр еженедельно по субботам отправлялся куда-то на тихвинской электричке. В кассах пригородных маршрутов ему сообщили, что кентавр брал билеты до Волхова.

Потом у него было два концерта в Москве и один - в Семипалатинске, так что вернулся Шевчук в Питер только пятнадцатого.

Чувствуя себя гением частного сыска, утром следующего дня едва отоспавшийся после дороги Ювенальевич посетил управление Путиловского машиностроительного завода, где ему любезно сообщили, что кентавр - это кузнец из ремонтно-механического цеха, но на работе его сейчас нет, потому что он в отпуске.

Узнав адрес Возницкого в Волхове, Шевчук устремился туда, и уже вечером стоял на пороге небольшого коттеджа в пригороде.

Роза так разнервничалась, что принесла маме валерьянки, но выпила ее сама, потому что мама закусила удила и приготовилась действовать. Мама в действии, конечно, не цунами, но бюрократическая машина начинала содрогаться, когда Идея Петровна выходила на тропу войны. Ирина, младшая сестра, была ей под стать, а вот Роза как-то стеснялась обивать пороги и строчить жалобы.

И все из-за Юрки. Запропастился в этой столице - и нос не кажет, хотя должен был вернуться еще позавчера. Вчера-то мама еще терпела - всякое случиться могло. Но сегодня...

- Роза, Ира, - мама пристально посмотрела на дочерей. - Я отправляюсь в Петербург.

- Мама, ну ты что?.. - психанула Ирина. - Маленький он, что ли?

- Не маленький, конечно, - легко согласилась Идея Петровна. - Я и не говорила, что я нянчиться еду. У меня сын пропал в многомиллионном городе, всякое случиться могла - под трамвай попал, например, загремел в больницу без документов, память отшибло - имею я право побеспокоиться о собственном сыне?

- А мы? - не унималась Ирина. - Розка послезавтра уезжает, я - через три дня, нам-то что делать? Юрка всегда безалаберный, а ты вся дрожишь.

Идея Петровна нахмурилась:

- Ира, ты как с матерью разговариваешь?

- Мам, ну где ты там жить будешь? - жалобно заскулила Роза. - Это же столица, там за один день человека не найдешь.

- Человека - может быть, - мама гордо тряхнула слегка серебрящейся прической, - а вот Юру - легко.

Чего уж тут спорить, сестры в школе любили прихвастнуть, что их младший братик - конек. Примета, действительно, та еще.

- А жить, - добавила довольная Идея Петровна, - а жить я буду...

Она тут же уткнулась в записную книжку.

- Квартира инженера Васильчикова, - ответили ей, когда через пару минут Идея Петровна набрала отрытый в недрах старой записной книжки нужный телефон.

- Здравствуйте, - сказала она. - Будьте добры, Филарет Ильич дома? Алло, Филарет Ильич...

Едва закончив разговор, Идея Петровна начала сборы.

В самый разгар сборов в дверь позвонили. Открывать пошла Роза.

На пороге стоял приятный мужчина в очках с аккуратной бородкой, удивительно похожий на какого-то артиста.

- Добрый вечер, - поздоровался он слегка хрипловатым голосом. - Юра Возницкий здесь живет?

Роза состроила скорбное лицо и сказала:

- Проходите.

- О господи, Дашенька, ну разве я могу ей отказать? - инженер Васильчиков метался по спальне, как раненый тигр. - Она мне, как никак, родственница.

- Бывшая жена твоего двоюродного дяди, - напомнила Дарья Михайловна, дражайшая супруга инженера.

- Да, бывшая, - вспылил Филарет Ильич. - Однако она является матерью моих... ммэ... троюродных брата и сестры.

- Что ты говоришь? - удивилась супруга. - А ты их хоть раз видел?

- Нет, я даже дядю двоюродного ни разу не видел, только на фотографиях, - ответил инженер. - Тем не менее родства это не умаляет. Кроме всего, у нее критическая ситуация: пропал ее сын.

- Твой троюродный брат?

- Да. И не надо ерничать: как я сказал - так и будет.

Дарья Михайловна и бровью не повела.

- Я не слышу? - Филарет Ильич навис над супругой.

- О да, мой господин, - улыбнулась Дарья и впилась жадным поцелуем в губы мужа.

Куда деваться - все мужчины тают, когда жены вот так страстно целуют...

Уже потом, в темноте, она вновь попыталась надавить на мужа:

- Филя, пойми - явится женщина, которую ты никогда не видел. А если это воровка? Или тут замешан промышленный шпионаж?

- Не говори глупостей, Даша, - благодушно ответствовал Филарет Ильич. - Ты прекрасно знаешь, что дома у меня нет ни одного ценного документа.

- А где мы ее разместим?

- Даша, ты опять? Шесть комнат, неужели не найдем?

- Все-все-все, - покорно согласилась Даша. - Но ты будешь должен.

Васильчиков что-то пробормотал и уснул.

Дарья Михайловна прижалась к широкой спине мужа, и вскоре тоже мирно спала.

А Девятому жандармскому отделению было не до сна. Они буквально оккупировали институт генетики, не отпускали домой ведущих специалистов, и результаты оказались те самые, о которых говорила Галя Бакунина, лечащий врач Юрана.

Это могло значить только одно - Романовы живы.

- Да господи ты боже мой, чего вы от меня хотите-то? - взмолился поднятый с постели премьер-министр. - Ну, живы Романовы, и что теперь?

- Мы не можем посадить на трон кентавра, - ответил шеф Девятого отделения.

- Не садите, от этого ничего не изменится.

- Да как вы не понимаете? Есть возможность все сделать легально, ничего не скрывать - на троне сидит настоящий Романов, никаких спектаклей и инсценировок, никаких двойников, и, наконец, никакой секретности.

- Это вы мне говорите, Максим Максимыч? - усмехнулся премьер. - Под себя копаете?

- Вы меня простите, Борис Абрамыч, - жандарм резко встал с кресла и вышел из-за стола.

Премьер поднял глаза. Шеф продолжил:

- Вы глупости говорите. Да, мистификация была потрясающая, но она затянулась и скоро перестанет срабатывать. Вы сами слышали, какие в Думе ходят настроения - долой, мол, монархию, даешь президентскую республику. Государь, мол, только и делает, что путешествует, организует балы и парады в свою честь за счет государственной, а не государевой казны. Вы перестанете быть первым человеком.

Борис Абрамович нахмурился.

- Пожалуй, что так. Но что вы хотите от меня?

- Мы отыщем всех родственников Возницкого, у кого-нибудь из них наверняка тоже найдется геном Романовых, и посадим на трон...

- Вот так легко, да? А как объяснить восшествие на трон какого-то там Васи Пупкина всему миру, но самое главное - всей стране? И какие полномочия лягут на плечи будущего царя? Без политического опыта, без знаний...

- Полномочия, я думаю, те же, что записаны в конституции, - ответил Максим Максимыч. А вот объяснить... Думаю, необходимо рассказать все, как было.

- И кто же возьмет на себя смелость поведать об этом?

- Вы, - сказал жандарм. - Больше некому.

Юран не спал. Он думал, что вокруг какая-то мышиная возня, только вот мыши какие-то... величиной со слона. Почти десять дней во дворце - об императоре ни слуху, ни духу, как будто и не было его никогда.

Раны ныли, но, слава богу, все пули попали в мягкие ткани, никаких жизненно важных центров не задев. Заживет до свадьбы.

Вспомнилась Лючия, в смысле - Люська. Вспомнилась и Галя, тоже, между прочим, симпатичная.

Вспомнилась мама. Маме он обещал появиться четырнадцатого, а сегодня уже шестнадцатое.

Не забыть бы ей позвонить завтра...

Вчера Георгий вместе с Розой и Ирой уговорили таки Идею Петровну не ехать в Питер на ночь глядя, а отложить поездку на утро. Та согласилась, как ни странно, с условием, что Шевчук переночует у них. О, женское коварство, если бы знал Ювенальевич - ни за что бы не остался на ночь, нашел бы постоялый двор: ровно в пять утра мама Юры подняла на ноги весь дом и сказала, что пора ехать. Пока умылись, пока позавтракали, пока то да се - прошел час, за ночь дорога сильно обледенела, так что по прямой дороге добрались до Питера к восьми утра, и к девяти добрались до Васильчиковых.

- Чаю? - Дарья Михайловна посмотрела на Шевчука.

- Лучше водки, - Ювенальевич был явно не в духе, и жалел уже, что связался с Юриной мамой.

- С утра? - госпожа Васильчикова округлила глаза.

- Что вы, это шутка, - замахал руками Георгий. - Я ведь за рулем.

- Доброе утро, - поздоровался он.

Мужчина в очках и с бородой, казалось, где-то попадался Ивану на глаза, а вот полная пожилая женщина - Иван про себя назвал ее бабушкой - была совсем незнакомой.

- Это сынок ваш? - спросила бабушка у папы. - Как звать?

- Иваном, - папа опередил маму, которая только-только собралась ответить. - Филаретыч, познакомься - это наша родственница, Идея Петровна. А это, - он обернулся в сторону полузнакомого дяденьки, - Георгий Ювенальевич Шевчук.

- Да? - Иван аж задохнулся. - Я вас узнал, вы про осень поете.

Шевчук не знал, куда деваться. Он по профессии был педагогом, и даже некоторое время преподавал рисование в татарской деревне под Уфой, но с тех пор напрочь забыл, как общаться с незнакомыми детьми.

- Ой, что ж это я, - встрепенулась вдруг Идея Петровна. - Я фотоальбом с собой принесла, показать всех-то...

Ювенальевич готов был наброситься на бабку и задушить ее. Какого лешего он вообще поперся в этот Волхов, ведь мог просто позвонить.

Тем не менее все пересели на диван, Идея Петровна раскрыла на своих коленях потрепанный семейный альбом и начала представлять всех, начиная с двоюродного дяди Филарета Ильича - Марян-Густава Возницкого.

Шок ожидал всех на десятой странице альбома.

С фотографии улыбался щербатым ртом никто иной, как Ваня Васильчиков.

- Мамочки, - простонала Дарья Михайловна.

- Господи божья твоя воля, - перекрестилась Идея Петровна.

Шевчук присвистнул. Филарет Ильич потер виски.

- А почему я без зубов? - немного обиженно спросил Ваня.