Пермский контекст: Алексей Лукьянов. Чебадан

Проза

Алексей Лукьянов

Чебадан

– Сынок? – бабка дернула впередистоящего покупателя за рукав. – Сынок, почём нынче молоко?

Чрезвычайно длинный и худой молодой человек, с чьим пакетом молока никак не могла справиться кассирша, заметно нервничал: видимо, куда-то спешил.

– Двести пять, – ответил он раздражённо. – Безобразие, сколько можно возиться?

– Подорожало, – бабка покачала головой. – Двадцать четыре пятьдесят было.

– Интересно! – заявило молоко. – А почему бы мне не стоить двести пять? И вообще – кто решил, что я могу стоить меньше?

Молоко вырвало из рук обомлевшей кассирши сканер и засветило ей прямо в глаз. Раздался характерный писк кассового аппарата, и на мониторе высветилась невообразимая цена: пять миллионов двести семьдесят три тысячи пятьсот рублей восемь копеек. Очередь присвистнула, чей-то глухой басок восхитился: «Ни фига себе сокровище!»

– Вот, полюбуйтесь, – подбоченилось молоко, – женщина стоит гораздо дороже. А вам и двухсот жалко?

– Вы извините, – третий в очереди, чудак с коробкой на голове, деликатно кашлянул. – Вообще-то я тороплюсь…

– Сынок, – бабушка посмотрела на его руки в полосатых носках без ценников. – Ты пистолет в каком отделе брал?

Кассирша протерла глаза. Чудак с пистолетом и чипсами шмыгнул носом:

– Дайте пройти…

Немного подумал и добавил:

– Это ограбление.

Молодой человек, который покупал молоко, рассердился ещё больше:

– Давайте определимся: говорит кто-то один. Либо молоко, либо бабушка, либо… вы кто?

– Вася, – смутился чудак в коробке.

– Либо Василий. Итак…

Однако молоко не склонно было продолжать дискуссию – оно спрыгнуло с кассы и побежало к выходу.

– А у вас молоко убежало, – пошутил Вася.

– Скажите спасибо, что я тороплюсь! – попенял длинный кассирше. – Дурдом развели, никто работать не хочет, безобразие!

Размахивая руками и продолжая возмущаться, он покинул торговый зал. Бабка и Вася проводили его взглядами.

– Дочка, я вот что подумала, – бабушка встала на цыпочки, чтобы быть ближе к кассирше. – Он, поди, с молоком договорился, оно его на выходе ждёт!

– Я их задержу! – Вася протиснулся мимо старушки и был таков.

– С чипсами, – сказала бабуля, когда Вася скрылся за дверью.

Они с кассиршей долго смотрели друг на друга. Потом бабуля протянула свою руку:

– Дочка, пиликни меня этой штукой – сколько я стою?

Деморализованная кассирша провела сканнером по морщинистой ладони.

– Полторы тысячи.

– Похороны дороже станут, – расстроилась бабушка. – Мне бутылку «Столичной».

Когда бабушка ушла, оказалось, что касса опустошена подчистую.

Частный сектор в Дануево затерялся среди новостроек, утонул в тени девятиэтажек, но, как ни странно, пока не поддавался сносу. То ли потому, что в этих маленьких бревенчатых домишках доживали свой век матери и бабушки отцов города, то ли отцы города берегли эти земли до золотых времён, когда за один домишко с его приусадебным участком можно будет построить целый квартал этих девятиэтажек. Так или иначе, но избушка, заросшая сиренью и черёмухой по самую крышу, пока служила надёжным пристанищем для банды малолетних преступников.

Улица на десять домишек носила красивое и жуткое название – Потерянная. Сюда невозможно было вызвать милицию или «скорую», пожарные приезжали только на перпендикулярно идущую Комсомольскую, где каждую неделю что-нибудь весело полыхало. Впрочем, на Потерянной ни у кого и не было телефона – линию отключили в прошлом году, когда здесь потерялась уже пятая патрульная машина.

Окно в палисадник, утопающий в цветах, было распахнуто настежь, занавески колыхались на лёгком сквозняке, где-то в глубине дома бормотал телевизор. Темнело. На кухонном столе, застеленном дешёвой клеёнкой, лежал обкушенный с двух концов батон. Два стакана и литровая упаковка молока стояли в одну шеренгу, равняясь на электрический самовар. За столом, друг напротив друга, сидели Вася и Кирилл.

– И не смей больше моим именем пользоваться, – Вася недобро посмотрел на Кирилла. -Думаешь, не знаю, как ты там, в коробке своей, хихикаешь?

Кирилл рассмеялся.

– И чего ты ржёшь? – обиделся Вася. – Мы же с Ильичом твоими коробками не пользуемся.

– Имя – оно не коробка, не застолбишь, – ответил Кирилл. – Ты знаешь, сколько Вась на свете живёт?

– Да сколько бы не жило! Я, например, ещё ни одного живого Васи не видел. Если их так много, почему ни один мне пока не попался?

– Потише, – прикрикнуло молоко из соседней комнаты. Оно пило водку из горлышка и смотрело телевизор. – Мешаете.

Скрипнула входная дверь, и на кухню из сеней вошла сгорбленная старушка, настолько маленькая, что даже до дверной ручки едва дотягивалась. Старушка стянула с себя платок, парик, платье вместе с горбом сняла через голову, и превратилась в мальчика дошкольного на вид возраста. Мальчик посмотрел на приятелей, и неподдельный ужас исказил его пухленькое розовощёкое лицо. Он бросился к столу, схватил молочную упаковку и попытался наполнить стакан. Увы, но молока уже не было.

Мальчик, едва сдерживая слёзы, крикнул:

– Олухи, вы чё наделали! Вы же Кислого выпили!

В это время на кухню с бутылкой водки в руке вышел Кислый.

– Что за шум?

Лёня посмотрел на коробку из-под молока на столе. Потом на Кислого. Потом на водку.

– Опять подружку притащил?

– Не, – ответил Кислый. – Это напиток.

Ильич покачал головой и уселся за стол. Кирилл налил ему чаю, Вася вытащил из холодильника тарелку с нарезанной ветчиной, масло и початую банку красной икры. Ильич столовой ложкой зачерпнул оранжевые шарики, посмотрел сквозь них на горящую лампочку и отправил в рот. Вслед за икрой отправился толстый кусок ветчины.

– Ну, сколько у нас там вышло? – спросил Ильич, прожевав лакомство.

– Пятьдесят семь тысяч двести тридцать один рубль девяносто семь копеек, – отчеканил Вася.

– Мда… – протянул Кислый. – Негусто.

Все укоризненно посмотрели на Васю.

– Здрасьте-пожалста, – рассердился Вася. – А я вас предупреждал, что кассу надо перед приездом инкассаторов снимать, а не после.

– А мне вот кажется, – прогудел из-под коробки Кирилл, – что зря мы сосредоточились на одной кассе. Мы за это время могли взять все четыре, чего из пушки палить по воробьям?

– Ага, и как бы я, по-твоему, заставил кассиршу кассу открыть? – язвительно заметил Кислый. – Сударыня, это ограбление, если вы не откроете кассу, я напою вас просроченным молоком, так, что ли?

– Хватит орать, – сказал Ильич, под шумок приговоривший всю икру и всю ветчину. – так, я пошёл купаться, когда вечерняя сказка начнётся – позовите. А вы тут приберитесь пока, после уроки делать. В конце недели дневники проверю.

Докупаться Леониду Ильичу не дали. В баньку заглянул Кирилл и шёпотом сообщил:

- Оборотень в погонах явился, тебя требует.

Пришлось вылезать из корыта, складывать всех своих резиновых утят, пингвинов и мишек в специальное ведёрко, облачаться в банный халат и идти на встречу с коррумпированным милиционером.

Необъятный дядя Миша меньше всего напоминал оборотня. Скорее, он смахивал на Колобка в милицейской форме. Кое-как протиснувшись в дверной проём, он тут же занял собой полкухни.

– Леонид Ильич, в гипермаркете скандал – твоих рук дело? – обратился участковый к Ильичу.

Ильич, знакомый с «оборотнем» едва ли не всю жизнь, пожал плечами:

– Извините, дядя Миша, не сдержались.

– Должны же дети чем-то питаться. Дети – цветы жизни!– встрял в разговор Кислый.

Это участковому не понравилось. Он сердито засопел и уставился на молоко злыми кабаньими глазками.

– Ты бы, Кислый, молчал. Кто вчера в баре дрался с вискарём?

Кислый покраснел.

– Так я чё, – начал мямлить Кислый. – Он же первый начал. Он, между прочим, мою даму пойлом обозвал, козёл шотландский!

– Отставить базар! – прикрикнул дядя Миша. – Вы мне что обещали? Забираете награбленное и отваливаете за границу. У вас самолёт через нелелю.

– Так мы ж в последний раз… – попробовал оправдаться Ильич.

– Попробуйте не в последний! У меня все ваши делишки запротоколированы!

Тяжело, словно пароход, снимающийся с мели, дядя Миша встал и пошёл к двери.

– И откуда вы на голову мне свалились, цветы жизни…

Сразу после вечерней сказки дорогой Леонид Ильич по расписанию отправился спать. Ребята доделывали уроки, а Кислый смотрел новости.

В новостях сообщали, что кандидат в президенты обещает перекрыть границу, и ни один олигарх не сбежит к своим сбережениям в Швейцарию.

– Ильич! – заорало молоко. – Ильич!

Кирилл притащил закутанного в одеяло рассерженного дорогого Леонида Ильича.

– Я только-только засыпал!

– Слышь, чего говорят? – молоко ткнуло бутылкой в экран.

Говорили, что пограничники и таможенники на всякий случай приведены в состояние повышенной боевой готовности, на тот случай, если кандидат в президенты за номером два действительно победит на выборах. Конечно, все знали, что победит номер четыре, за которого никто вообще голосовать не собирался, но вдруг?

– Думаете, испугается? – Леонид Ильич по очереди посмотрел на сообщников.

– Завтра второе, – прогудел Кирилл.

– Наверняка перестрахуется, – хрустнул сухариком Вася.

– И никто из нас не голосует, – заметил Кислый. – Срок годности не подошёл.

Главарь банды выбрался из объятий Кирилла и плотней закутался в одеяло:

– Значит, возражений нет… Ладно, всем спать. Подъём в пять.

Шереметево кишело перепуганными олигархами.

Молоко, перелитое в стакан из-под кока-колы, украдкой озиралось.

– Ты сильно не жми, – шептал Кислый. – И без того мутит.

– Пить надо меньше, – ответил Леонид Ильич. – Мало того, что всю ночь во дворе рыгал, так ещё и полный унитаз какой-то гадости утром оставил и не смыл даже.

Молоко покраснело.

Вася с Кириллом сидели на главном табло, замаскированные под голубей, и секли во все глаза, когда появится клиент.

– Вот он! – крикнуло молоко, когда парни подали условный знак.

Клиент прибыл. Он тоже боялся, что его не выпустят из страны, и поэтому решил на всякий пожарный отсидеться за границей. Бандиты не собирались мешать клиенту убраться подальше из страны, тем более что в их планы также входила скорейшая эвакуация за пределы родины. Дорогой Леонид Ильич с товарищами собирался только подменить чебаданчик, с которым клиент собирался улететь.

Про чебадан узнал Кислый. Он тусовался на какой-то вечеринке с бокалом кьянти. Вино, сильно жестикулируя, болтало без умолку, и заикнулось об одном типчике с фанерным чебаданчиком, в котором баксов по самое не хочу.

Разумеется, баксов в этот ящик поместилось бы вряд ли на сто тысяч. Вся ценность нехитрого багажа крылась в наклейках. Это были наиредчайшие марки, уникумы, которые стоили колоссальных денег, и филателисты всех стран сходили с ума при одном их упоминании. За одну марку с этого чебаданчика можно поправить экономику какого-нибудь Зимбабве, а на сдачу купить Крым.

Крым и Зимбабве малолетним бандитам были ни к чему, но марки позволяли завязать с воровством по мелочам и перейти на более высокий уровень криминальной карьеры. Досадный случай в гипермаркете лишний раз доказал, что воровать в открытую гнусно, недостойно и невыгодно. Пока завязывать, пора. Вот и случай удачный подвернулся.

Ребята выяснили, как зовут мужика, график передвижений, маршруты и любимую телепередачу. Типчик мотался по странам, городам и весям, ни в одном месте дольше, чем на час не задерживался: с вечеринки – на светский раут, с раута – на поезд, с поезда – на самолет. В Дануево появлялся часто, с чебаданчиком не расставался ни на секунду. По всему выходило, что уезжать ему требовалось только четвертого марта, после выборов, но типчик решил не рисковать и свалить второго.

Чемоданчик в руке дорогого Леонида Ильича был приблизительной – на пять минут, не больше – копией чебадана. Требовалась коротенькая перепалка, подмена – и ребята рвут когти из Шереметева.

– Ой, дяденька, смотрите, куда ноги ставите! – завопил Леонид Ильич, прыгая на одной ножке и с обидой глядя на очкарика, вцепившегося в чебадан.

– Что тебе, мальчик?

– Да вы бы!.. – тут глаза мальчика опустились на фанерный бок вожделенного багажа, и Лёня застыл.

Очкарик молчал. И Лёня ничего не говорил. Пауза затягивалась.

– Нравится? – спросил, наконец, очкарик.

– Дяденька, это что обозначает? – Леонид Ильич ткнул молоком в треугольную нашлепку с какой-то незнакомой буквой.

– Это греческая буква «лямбда».

– А вот это - Каа? – маленький пальчик уткнулся в круглую марку с изображением питона, свернувшегося кольцом.

Очкарик нахмурился:

– Ты подкованный, малыш. Мы ведь не случайно столкнулись, да?

– Не случайно, – согласился Лёня. – Это на ваш рейс посадку объявили?

– На мой. Хочешь – с собой возьму?

– Я маленький, у меня документов нету, – ответил Леонид Ильич. – Но когда вы совсем устанете, я, наверное, уже подрасту.

Они расстались. Лёня с Кислым между делом обчистили с десяток олигархов, после чего неспешно удалились через главный вход. Снаружи их на угнанном минивэне ждали уже Кирилл с Василием.

Дома Леонид Ильич долго отмокал в горячей воде с любимым утенком, а вся компания сидела рядом в густых клубах пара.

– Почему ты его отпустил? – спросил Кирилл.

– Сейчас бы уже в Сан-Донато грелись, – мечтал Вася.

– Сан-Донато – это железнодорожная станция под Нижним Тагилом, – одернул Васю Кислый. – Но все равно не понимаю, почему мы чебадан не взяли.

Лёня тяжело вздохнул.

– Там не просто змеюка была, и не просто закорючка, и вообще не просто марки и штемпеля. Это обереги были. Там каа-лямбда в чебадане хранится, понятно? Калямба по-нашему.

Все трое смутились.

– Полный чебадан этого добра. Вот и приходится с места на место перетаскивать, чтобы нигде она надолго не оставалась.

– Всё равно у нас здесь полная калямба осталась, - хмыкнул Вася.

– А может, и не полная, – обиделся Кирилл.

– И не здесь, – закончил Кислый. – Пойдемте, там сейчас «Спокойной ночи…» начнутся.

Пермский контекст | Сайт Владимира Киршина