Ян Кунтур

"Бер блет! Бер блет!" - промчавшаяся сквозь электричку кассирша с новеньким умным билетопечатающим аппаратом на черном ремешке, вызвала легкое волнение воздуха. Она словно боялась, что кто-то из сидящих на жестких лавках действительно схватит её за рукав и захочет оплатить своё перемещение в знойном пространстве под Всевидящим Оком. А последнее, довольно низко скатившись к горизонту, продевало вагоны на свои лучи, врывавшиеся сквозь правое окно и вываливающиеся, получив полный отчет, из противоположного. И наблюдавшему с соседнего берёзового холма пастуху казалось, что окна вагонов сами вспыхивают попарно и поочередно: от головы к хвосту; а может быть, ему казалось, что какое-то ослепительное существо проносится по составу следом за спешащей кассиршей и требует (согласно своей светоносной природе) справедливости. Но справедливость вещь относительная: кто более справедлив - монополист-железнодорожник, жестоко повышающий цены, зная, что клиент не куда не денется; или же обнищавший пассажир, пытающийся (не от хорошей жизни, конечно, или тяги к приключениям) перехитрить, выждать еще одну станцию, выгадать лишний рубль?

Из-за моей спины бренчит старый добрый рок-н-рольный мотив: перезвон раскованной гитарной тусовки... Не умирающий Цой, поделенный на десятерых, совершающих, по-видимому, сезонную миграцию "на собаках" из забытого Богом тяжелопромышленного пункта "А" в многообещающее длинноволосое, ни к чему не обязывающее братство, явочную сеть, можно сказать даже: "Систему" всеобщего неформального братства пункта "Б", и дальше - до пункта "В", "Г", "Д" и, наконец, до пункта "Z", но это уже за перспективой, где-нибудь в Копенгагене, в Вудстоке... Вот также и я когда-то... Но сегодня Вудсток это уже история, вернее миф о "Золотом Веке Предельной Свободы" из прошлого столетия... Да и тянуло меня все больше не на Запад, а на Восток и Юг... Раньше, я бы , как свой, ненавязчиво внедрился в эту компашку, тут же излил душу, на час превратившись в Одиссея на феаковой Схерии и под взглядами обисеренных навзикай, вписался, породнился, обменялся... Раньше... Когда-то...

Джинса осталась, но хайральники сменили банданы, а длинные патлы, к счастью, перестали вызывать бурную реакцию у встречных бритоголовых... Другое поколение, поколение первых годов XXI в. от Р.Х.. Поколение, свобода и раскрепощенность которого более естественны, чем наши, отдававшие комплексами и нарочитостью эпатажа, но что поделать: они были революционны враждебной среде, также, как принципы свободной любви - в среде атеистических иконолюбов. Они были вызовом и поэтому выражались в агрессивных, несколько плакатных формах.

Но настоящих хиппи и хиппизма я уже не застал, не успев во время выбраться на свет: то, что я видел, было уже лишь формой, игрой, стилизацией, а мне были в чем-то внутренне близки по отношению к массовке классические хиппы́́́́́́́́́́́́́́́́ Америки 60-тых, для которых эта форма была жизнью. Я тусовался на диких пляжах Южного Крыма и подсвистывал сборным блюзам перед туристскими шествиями на узких богемных улочках курортных городков. Хотя, в отличие от адептов-классиков, я все-таки работал зимами в дворниках-сторожах. Это был мой карьерный рост в сфере культуры и народного образования: сторож-дворник детского сада - сторож хореографического училища - сторож кинотеатра "Художественный"... Но лето всегда было свято. Лето было периодом познания мира и себя в нем. И если кто-то из начальства на очередной из "служб" не соизволял дать мне отпуск, он получал заявление об уходе. С любого места уходил с лёгким сердцем, не имея привязок; уходил, чтобы утопить свое тело в настоящей жизни.

Так я "разрушал" себя, вернее, "Его" (того, кто был сделан другими из мусора общих мест), чтобы свалять заново таким, каким самому себе больше нравился, следуя процитированному выше девизу. Не делай другому так, как не хотел бы, чтобы сделали тебе. Поиск был единственной целью, притягивавшей моего биоробота. А идеалами - Кратет и Гипархия (от неё я вообще был без ума, хотя понимал, что это всего лишь предание, исторический анекдот а-ля Лаэрций, ведь такого просто не может быть).

Но "я опоздал на пиршество Расина". На смену Ренессансу (который к предыдущей цитате, конечно же, не имеет ни какого отношения) уже пришел притягательный Маньеризм, подготавливающий ба́́рочные интуиции. И поэтому мой черно-белый хайральник был другой природы: порождение конца века - символ и связь с мета-историей. Когда кто-нибудь спрашивал: "Зачем тебе длинные волосы, ведь жарко и неудобно?" Я отвечал (согласно внешнему виду вопрошающего):

Как бывалый горно-таёжный бродяга: "Это, братишка, чтобы гнус не кусал уши и шею, а зимой не замерзала голова под капюшоном".

Как убежденный анархист: "Знаешь, товарищ, длинные волосы во все века были символом свободного человека, а бритый череп - знак рабства, знак раба, знак подчинения и шаблона. В армии это возведено в принцип, там не должно быть людей, а только единицы, поэтому необходимо, чтобы все минимально отличались друг от друга, как патроны в пулеметной ленте; все были на один затылок. Тот же способ унижения человеческого, индивидуального на "зоне". Как только я вырвался из СА, комиссованный за два месяца до дембеля с прогрессирующей травмой позвоночника, так тут же отпустил волосы..."

Как настоящий мистик: "Я знаю, ты должен понять, твой вопрос не случаен, он предопределен...Тебя подвели к нему свыше. Волосы это как бы хранилище духовной информации, копилка предыдущего мистического опыта. Вспомни Самсона - вся его сила была в волосах... Ламаисты, индусы-бхакты, католики бреют волосы при посвящении, чтобы стереть прошлое (прежний опыт) и родиться заново. Волосы являются также тонкой связью с Космосом, с Высшими Мирами. Так это было у древних славян, носивших длинные волосы и бороды, и перешло в православие. Это же, как помеху, интуитивно ощутил экстремист Петр I, рубя бороды, стирая прошлое. Подобные методы волосяного символизма до сих пор используются у сикхов (запрет стричь волосы в течение всей жизни) и у йогов-аскетов (садху). А лама-учитель использует пучок теменных волос ученика для астральной связи с ним через сотни километров. Своего рода антенна... Ты меня понимаешь... Ну, ты должен понять. Твой приход обусловлен свыше, ты подготовлен к этому положительной кармой..."

Как обыватель-эстет обывателю-"гопнику": "Ну, понима-ешь, как бы тебе объяснить... (изысканный жест рукой и растопыренными пальцами)... Вот тебе нравится короткая стрижечка, типа там височки-затылочки. А вот у меня, корешок, твой просвечивающий череп вызывает чисто чувство прямого омерзения, конкретно антипатию. Ну, не в кайф, понима-аш. Но при этом, дружище, я ведь не требую от тебя пустить длинные волосы..."

Да и нет у меня денег на парикмахерские...

В Перми тоже была своя тайная неформальная "Система", где находили себе место порвавшие с родителями, сбежавшие из отчего дома недопёски-подранки + иногородние студенты + прочая питательная среда. Это была свободная жизнь на тайных квартирах-коммунах, по-другому вписочных флэтах (одна из них - та самая "Калифорния"). Там была общая пища и одежда, открытость отношений, свои неформальные "мамы" и "папы". Почетно было ходить в "сынках" такого тусовочного лидера, которого с благоговением принимала любая из коммун. А вести передавались из уст в уста, и довольно быстро. Это была своя культура, свой язык, свои приколы, непонятные чужакам - объектам для стеба. Плели бисерные браслеты, ксивники-напузники, хайральники, амулеты; лепили из крутопросоленного теста забавные статуэтки, называлось все это "фенечками". Появлялись колоритные гротескные типажи, наподобие необъятного, буйного, вечно пьяного Моцарта или сокращенно Мони (имена тоже давались новые, известные только в "Системе"). Из искусств на верхней планке был "рок" во всех его проявлениях и, прежде всего, умение его бацать, а тем более делать что-то своё. Многие просто жили по законам рок-н-ролл-энд-блюз. Одним из таких временных пристанищ ночной жизни, куда я забредал изредка, был круглосуточный хлебный магазинчик на улице "25 Октября" - 27, принадлежавший мамаше Макса Зильбермана - трогательно доброжелательного юноши в интеллигентных очках, длинных светло-русых волосах, при высоком росте с вакховско-рубенсовской пышностью-румянцем и крепких волосатых руках, снующих между стеллажами с буханками и гитарой.

Зная многих "системщиков", сам я глубоко не погружался в это. Никогда в юности не порывал с домом полностью, никогда не бытовал на явочных квартирах. У меня был свой постоянный порт прибытия и отбытия, своя промежуточная, но постоянная гавань с огромной, на всю стену, яркой этнокартой СССР. На ней были отмечены города и маршруты, как пройденные мной, так и запланированные (особенно привлекали серые пятна слабозаселенных территорий). На стенах зияли, словно окна с видом на Эльбрус, фотообои высокогорья + три репродукции: Дали, Да Винчи, врубелевский "Демон". Самодельная дедовская этажерка была перекошена от тяжести книг + трофеев путешествий + всевозможных реликвий + гитары, купленной (как и слайдоскоп) на первую зарплату, но так и не освоенной, припасаемой для гостей.

Когда же противоречия с отцом стали невыносимы, я перебрался к бабушке. Одна из её двух комнат стала моей цитаделью, моей Зеленою Башней: зеленые стены + зеленые шторы + зеленые покрывала + зеленые лесные фотообои. Здесь же, в старом бабушкином шкафу, нашла убежище моя, все более разбухающая, библиотека (мечта собрать все переведенные на русский шедевры мировой литературы)... Библиотека, занявшая кроме шкафа все горизонтальные плоскости, вызывала раздражение хозяйки, постоянно сетующей соседкам: "Задушил меня уже своими книжками...". Одно время на шторах висели репродукция Сезанна "Арлекин и Пьеро" и картинка с индусским храмом Элора. Позже украшением этой комнаты стали картина Николая Зарубина "Спас (для Кунтура)", который глядел на меня сквозь треугольники майской листвы строго и тепло и одновременно внутрь себя. И еще его же картонка с хохловским этюдом (все это так же в зеленом колёре).

Много примечательных персонажей побывало в Зеленой Башне, особенно когда бабушка отбывала потусоваться-постоловаться в Киров к своей младшей дочке, моей тете, заведующей пульмонологическим отделением областной больницы. Перед отъездом она давала строгие наставления: как и что нужно вершить, как и что можно есть - ее поколение, пережившее войны и голод, было научено делать добрые запасы на черный день, прежде всего крупы, муку, сахар, варения, соления. Они портились, горкли, захарели, но все равно хранились. На них-то я и жил, оставляя свои сторожевые сбережения для путешествий, изредка балуя желудок треугольным молоком. Да и не очень-то хочется есть, когда сутки проводишь в читальном зале библиотеке, насыщает книжный запах.

Я любил своих гостей, хотя мне, привыкшему к аскетизму, не всегда хватало житейской мудрости и понимания к их нуждам. Для меня этот период был самым счастливым временем. А однажды вместе с Дмитрием Байдаком, я попытался создать в своей "Зеленой Цитадели" литературную тусовку, получившую ироническое название Поэтический Клан "Хиатус" (лат."зияние", "брешь", "дырка") имени Св. Тильберта Фламандского. Выбранный "святой" патрон намекал на наше отношение к жизни и социуму: в духе средневековых немецких анекдотов об Уленшпигеле.

С Дмитрием мы столкнулись в 1991 году на одной из многочисленных в то время в Перми околодуховных сходок, искавших новые ценности в

коллективном чтении Рерихов, Блавадской, Бхагавадгиты, Кришнамурти, Библии, модернизированных языческих мифов и т.п.;

коллективно пытавшихся обсуждать и решать вопросы космогонии, теологии, эзотерики, духовной этики, чаще всего не совсем удачно, так как, в конце концов, все упиралось в не-проявленные внешне гордыню, эгоцентристские амбиции и духовное высокомерие якобы постигших глубину ведущих.