|
ПермЛитЦентр: Главная | Карта литературной Перми | Указатель имен | Стихи | Проза | Эссе | Подиум | Фотогалерея | Сайт Владимира Киршина |Написать автору | О проекте |
||
|
Проза
Владимир Киршин Каталог Частная жизнь (2003): Дед Пихто (2000): Ничья (1991):Привет от доктора Фрейда Кого из нас двоих здесь нет О Целом Девятый Вьется, вьется... Ночлег семейства осетровых Дзен, религия лентяев Райская жизнь Майя (1990):Animato Crescendo Con tutta forza Отдельные рассказы: Дюймовочка Гарибальди Весельчак Ночь перед Рождеством Ревущая тишина Тонька-хромоножка Дед Пихто в Африке В чащах юга жил бы цитрус? Остановка - горизонт Нищий Принц Родительский день Вершина Тот свет Насчет смерти и что там дальше Очерки: Попытка объективности. О Клёнове, 2004. "Из меня хотели сделать Николая Островского". О Клёнове, 1997. Божий должник. О Решетове, 1997. И т.д.: |
Владимир Киршин Вьется, вьется... У всех до единого интеллигентов есть дурная манера увлекательно страдать, ужасаясь самому себе, такому нехорошему. Зная, как это приятно, они и друг дружке оказывают услуги в этом плане - курочат взаимообразно психику разными изысканными способами, сладко рыдают, обнявшись, колотятся, а потом разбредаются по углам и благодарят, сморкаясь. Я при этом вижу солдатскую бытовку: к зеркалу перед разводом подходит огромный Шаронов, от нечего делать упирается носом в стекло и начинает своими клешнями тискать и мять собственную жирную рожу - на предмет выдавливания прыщей. Брызжет гной, текут слюни, Шаронов забывает про все и опаздывает в строй. Строй - это то, что я ненавижу. "Р-р-рогов, твою мать! Стать в строй!" - это мне. Меня забрали в солдаты, потому что выгнали из консерватории. Точнее так: меня выгнали из консерватории, чтобы забрать в солдаты. Потому что здесь меня первым делом нарядили в шинель, пошитую - судя по штемпелю - аж в год и месяц моего рождения ! Надо ли описывать мое состояние после этого.Вообще, описывать свои состояния я тут не намерен. Кое-кому это нравится - затаскивать к себе в душу посторонних людей и совать им под нос свои переполненные горшки. Я со своими горшками как-нибудь сам разберусь. Лучше я вам моего командира взвода опишу. Бог мой, - "командир"! "взвод"! - что за дичь вавилонская! Фамилия у него была Бурдановский, я про себя звал его - Бурданос, ударения ставил по настроению. А он звал меня - "Где Этот Вонючий Рогов". Он меня матом - я его Аристотелем; кто скажет, что такого не бывает, пусть идет к черту. Сейчас надо что-нибудь про гауптвахту. Это такая хреновина для хороших людей. Там курить не дают и кормят холодным, а нары у нас называли - "вертолет". Со мной сидел латыш, молоденький-молоденький такой, симулянт, он из дивизиона в санчасть сбежал. Нашел куда сбегать. Хотя я там, помню, знатно повалялся, у меня там подружка работала фельдшером, вольнонаемная, у нее муж - прапор, пьяница и вор - все одновременно. Она с ним горе мыкала, - это она так говорила, а у самой глаза были - как варенье. Я ее вспоминал, лежа на вертолете с латышом в обнимку. Плевать я хотел на ваши сейчас ухмылки - просто была зверская холодрыга: пьяный Бувайло - это исполинское чмо из роты обеспечения - сорвал с крюков батарею, и нас сперва залило, а потом заморозило. Мы его, конечно, матюкали всю ночь с моим симулянтом, но я и сейчас скажу: все порядочные люди сидят на губе. Бувайло - дебил из Ивано-Франковска, - а кто виноват, что он дебил? У него грудь килем, ему вообще в армию не положено. Рота обеспечения - это сварщики, кочегары-плотники, ассенизаторы и прачки. Они обитали на первом этаже, а я на втором, в мастерских. С мастерскими то есть. В общем, меня приписали к объединенным мастерским службы вооружения - вот так. Это еще более пестрый ковчег - кроме сварщиков, там токари, кладовщики, штабисты, АТС и стрелки особого отдела. И командиром у всей этой шатии - Бурданос. Он меня сразу полюбил и определил вечным дневальным - через день стоять на тумбочке с дурацким штыком на поясе и орать при его появлении: "Мастерские, смирно! Товарищ капитан! Мастерские пришли из мастерских и теперь отдыхают в полном составе и без отсутствующих незаконно! Заболевших нет - кроме рядового Рогова! Дозвольте отлучиться в санчасть, товарищ капитан?". "Шо это у тебя, Рогов, опять ремень на яйцах", - отвечает обычно Бурданос. Он у нас академик. Он поступил в Харьковскую военную академию и теперь дважды в год уматывает на сессию. Там он учится искусству побеждать. Он спит и видит на погоне два просвета и звезду майора. Салтыкова-Щедрина на них нету. Начальник клуба напился с тренером-солдатом и уснул мордой на порнографических открытках. На него сбегали настучали, пришел чин из политотдела и забрал открытки себе. Я сам их у него в столе видел. Как? Да очень просто. Штабисты вечером кабинеты убирали, а я пришел в гости к их командиру отделения (опять командир!) - Сереге Телегонову, с моего призыва парень, тоже музыкант, менестрель, едрена копоть. Пошли мы с ним по этажу работу уборщиков проверить - ну и наведались. Сереге положено наведываться, он режим блюдет - кто на столе документы бросил, кто сейф не запер или опечатать забыл, - а наутро про все это начальнику штаба стучит. Все стучат, а Сереге по службе положено. Дернули мы ящик стола - а там целая коллекция: открытки, карты игральные, книжки солдатские со стишками про елду, прочий реквизит. И все подписано, у кого изъято и когда. На кухню бы его, такого аккуратиста. Начальнику клуба за эти шалости так ничего и не было, он контужен в Египте, "Фантомы" там сшибал, говорят, - может, врут. А вот тренера-солдата скоро списали в дисбат за попытку изнасилования несовершеннолетней воспитанницы из гражданских: он ее гимнастике учил на матах - ну и кинулся, дурак, сорвался за две недели до дембеля.Я тоже в некотором роде педагог - уроки давал в клубе для детей офицеров. Там я и познакомился с Галкой Бурдановской - Бурданосовой женой. Странная все же была семейка: дочку свою, второклассницу, не по имени звали, а - "ребенком". У девочки были полипы в носу, ротовое дыхание и тугоухость, но я ее чисто зрительно научил попадать по клавишам, и мама Бурдановская через какое-то время принялась меня благодарить. А я говорю: вы мне лучше супу человеческого в кастрюльке принесите, жрать хочу, как собака . Кормили-то нас еще по-брежневу, гречку только на портретах и видели. Как дадут скумбрию - а у нее панцирь на боку, вроде крокодильего, я вынес, вороне дал - не ест ворона, панциря боится. Столовая - ангар, тыща человек разом входит, зрелище - гомерическое: пусто, гулко, воробьи летают, и вдруг - гром сапог, лавина, сель, пять минут звона ложек и опять пустота, только грязные миски везде сколько глаз хватает. Вот я и говорю: супу мне, в кастрюльке. Принесла. Ну, я тому супу показал кузькину мать. А ей, Бурдановской, вижу, не терпится со мной за культуру поговорить. Ну с кем ей еще, со своим Бурданосом, что ли, общаться здесь? Он же через каждое слово "блть" вставляет. Политзанятия проводит: "Оккупация, блть, Израилем земель, блть, оккупация". А этот, додон из политотдела: "И шождали они швою органижатшию ФЛЕРИМО и начали боротша". Он и стихи пишет - про неусыпных часовых. Да нет, вот зам по вооружению - тот немного похож на интеллигента, очки золотые, по крайней мере, но ведь он полковник, такая закавыка, другое сословие. Короче, двинул я ей культуру - от Генделя до Мити Бабушкина, божьего человека, скрипача нашего, композитора и хиппи, - все одновременно, опять, всегда все одновременно. Митя из консерватории, в отличие от меня, сам ушел, в никуда, просто ушел, и больше мы его не видели. Галина Бурдановская взялась его осуждать - вот умора - с заметным, впрочем, сочувствием. Да... Сочувствие у нее потом день ото дня становилось все глубже и качественнее, котлеты пошли, с чесночком, пирожки, пасхальный кулич. Грянула весна, и однажды я прижал ее галантно за сценой. Мы тогда валяли дурака на так называемых "сборах"- репетировали с гитаристами первомайский концерт. В казарме в ту пору вообще не появлялись с Серегой Телегоновым - чистое либерте, кто понимает. Гитары еще, помню, врубали в "кинаппы", а микрофоны - в "Регент-60": заря отечественного рока. И вот, надо же, такая беда. Галка. Где-то провода на спичках, микрофоны фонят, а я целую мою капитаншу за сценой и все. И ничего не хочу больше. Ну то есть вообще ничего, во всех смыслах. Позади настраиваются инструменты, передо мной готовая на все женщина, и я знаю, что лучше этой минуты ничего в этом сюжете уже не будет. Ну, буквально. Все, что случится дальше, будет хуже. Причем, тут такая бездна пошлости и всякой мерзости открывается - только держись. Мы и держались с Галкой. Два месяца длилась эта мука, чего только мы не изобретали, чтобы отсрочить триумф естества нашего. Напрасно, только весну зря потеряли и все. Пришло пыльное лето... Самая пытка была, понятно, когда наш Бурданос на сессию уехал. Мы, как два идиота, прятались тогда друг от друга и тем гордились. Но я-то, к слову сказать, гордился недолго. Через неделю где-то в мозгах начался жар, и я совсем уже перестал понимать все вокруг - что это за странный на мне наряд, какие-то суконные полосы с буквами на плечах, какие-то люди кругом, такое скопление - зачем это?! И зачем тут я?.. На ногах вообще черт знает что - са-по-ги... Вешают тебе на пояс нелепую железку, говорят: стой здесь и кричи: "Строиться на ужин!" Абсолютно бессмысленная фраза. Абсолютно бессмысленная жизнь... Я почувствовал, что дошел до ручки, отодвинул с дороги старшину Колю и пошел все прямо, прямо, и пришел к Галке домой. До приезда ее мужа было еще два дня, но если бы он и вернулся уже, я бы все равно не повернул. Некуда деться, везде какая-то чушь, некуда. И она была накалена, Галчонок, я это сразу понял, как вошел. Дочки дома не было, в прихожей висела капитанская шинель, старая... Нет, ну это было кино, "Индийская гробница", едрена копоть, - снимаю это я сапоги свои, "са-по-ги", а там портянки, да еще маленько такие, прелые, жарко, - и дальше босиком все прямо, прямо. Прямо... Два месяца ведь мы играли в эту игру, всё думали, что мы тертые, стреляные, не попадемся, что это так только - детские шалости, ничего ведь не было. И уличать нас вроде бы не в чем - ничего же не было. Ан было! В каждом касании миллион раз было. Оставалось дело за малым - замкнуть все эти миллионы в один раз и сгореть к черту. Ну, мы и замкнули.И сгорели. Осталась одна зола, труха, Галка мечется от окна к двери: уходи скорей! Нет, не уходи! Я боюсь одна, я ненавижу тебя, как ты посмел, как же я буду жить без тебя, а если узнают, давай уедем, он убьет тебя, я умру, мы все умрем, я люблю тебя, я никого не любила, будь ты проклят, о, какая же я дура, но как ты мог, как я буду жить без тебя, - и все по новой. А я сидел молча, отупелый и какой-то больной, у меня дрожали локти и хотелось подраться. Не с мужем, нет, зачем мне с ним драться, он меня и так убьет, и будет прав. Просто... Свет померк, тоска какая-то, муть... Потом она устала, села рядом. "Есть хочешь?" Я кивнул. И тут мы опять накинулись друг на друга. И все повторилось. Но уже по-другому, иначе, отныне все было иначе, новая эра - уже без паники: эта женщина принадлежит мне, и надо подумать, как обдурить мужа и вас всех, чтобы извлечь максимум удовольствия при всем кошмарном риске, - извлечь плезир и из риска и из всех кошмаров - пропадать, так с музыкой. Потом пришла с улицы дочка, и Галка меня заперла в спальне. Я лежал на ее кровати, таращился в книжку и помирал от тоски. Выйти я не мог, хотя мы оба были уверены, что все уже всё знают, но конспирация, дурацкая конспирация новой эры требовала, чтобы я оставался взаперти до полной темноты. Которой, кстати, в июне практически не бывает... А в казарме уже поверка, меня уже ищут... Бедный ребенок один раз зачем-то толкнулся в спальню - мать на него кинулась пантерой, отогнала. В два я выполз. Светло, гадство, ладно, хоть туман. Сапоги под мышками, босиком, где ползком, где на карачках, по мокрым кустам, с матом добрался я до казармы. Впервые моя солдатская койка была мне любезна.А потом приехал Бурданос. Я позвонил Галке, и она понесла в трубку какую-то испуганную ахинею, и я сразу понял: приехал. Завтра явится в подразделение или даже сегодня вечером. Бурданос явился назавтра рано утром. Мастерские убежали на зарядку, и в казарме оставались лишь дневальные да сачки из дедов. Бурданос поднялся по лестнице на цыпочках, в дверях показал дневальному кулак вместо приветствия и сразу же направился в кубрик ("кубрик", "мастерские", - черт знает что!) - ловить сачков. Но сачки эту его манеру хорошо знали, приближение учуяли вовремя, а может быть, на стреме стоял молодой, - я не помню, нервничал сильно, лежал под одеялом и трясся навытяжку, как отбойный молоток, - короче, все они вовремя утекли через пожарный выход, Саня-дежурный отпер им - они и утекли. А мне и раньше-то прятаться противно было, а сегодня и вовсе невозможно - лежу. Шаги слушаю. И подходит ко мне мой Командор мед-лен-ны-ми ша-га-ми и вопрошает гулко: "Ты почему, блть, не на физзарядке, Рогов?" А я лежу. Молчу. Больно сложный вопрос Командор задал. Тогда он давай трясти кровать за спинку - так деды молодого будят, разоспавшегося не по чину, за спинку дерг-дерг, простенько, а эффект волшебный - молодой подскакивает в ярости, готовый убивать, а кого он убьет-то? ну, кого? он же мо-ло-дой, и ярость его бес-сильна, - дед стоит над ним и ухмыляется: самое изысканное людоедское зрелище - бессильная ярость молодого. И я тоже потряхивал, чего греха таить, трудно мимо пройти, когда молодой борзеет. Вот и Бурданос тоже: дерг-дерг. Звяк-звяк. Я глаза открываю и негромко так, внятно говорю ему: "Товарищ капитан, я люблю вашу жену"... Тут по идее надо бы небу рухнуть или еще какой-нибудь лаже библейской приключиться - но нет. Ничего. Ничего не рухнуло, не разверзлось, никого не уконтропупило. Пусты небеса, братцы, никто там не сечет за вами, никто бровей не хмурит. Бог умер, - верно говорил чабан Заратустра. Ну, я думал все же, сбегает мой капитан, отопрет оружейную, выхватит из пирамиды "калашникова" да и... Ну хотя бы за ногу меня с койки сдернет, потопчется сапогами, за грудки потрясет, наконец, никто же не видит. Нет. Ни за что не догадаетесь, как он среагировал. Ну какие еще варианты есть? Ну вот - самый невероятный: капитан Бурдановский потемнел лицом, вынул пачку "Астры" и произнес сквозь зубы: "Ну что ж... Тогда пойдем покурим, Рогов. Одевайся" - и дальше трудный мужской разговор в нейтральном сортире... Нет, и это не тянет. Потому что он - Бурданос, а не герой художественного фильма. Он поморгал на меня своими глазами и лишь вздохнул с досадой: "Ну шо ты, блть, за человек, Рогов", - и ушел. И тогда я понял, что он ничего не понял! Он решил, что услыхал от меня распространенную клевету типа: "Я имел твою мать" - ругательство, не более того. Он решил, что солдат спросонья обругал его, вот и все. Конечно, это возмутительно, недопустимо и т. д., но... сил уже нет на этого вонючего Рогова, скорей бы ему дембель вышел, уж я отправлю его в первую партию, пусть радуется. И все.И не более того. Дальше скучно. Дослуживал я спокойно, даже слишком. Делал что положено, не дергаясь и не ерепенясь, безучастно: что-то провисло внутри. И Бурдановский перестал меня видеть, смотрит - и не видит. Но в первую же партию дембельнул, кэп, не забыл... Галине я позвонил перед отъездом. Она бросила трубку. Простите. 1990 г. |
|
перманентный макияж век. . ввг пермь .