|
ПермЛитЦентр: Главная | Карта литературной Перми | Указатель имен | Стихи | Проза | Эссе | Подиум | Фотогалерея | Сайт Владимира Киршина |Написать автору | О проекте |
||
|
Проза
Владимир Киршин Каталог Частная жизнь (2003): Дед Пихто (2000): Ничья (1991):Привет от доктора Фрейда Кого из нас двоих здесь нет О Целом Девятый Вьется, вьется... Ночлег семейства осетровых Дзен, религия лентяев Райская жизнь Майя (1990):Animato Crescendo Con tutta forza Отдельные рассказы: Дюймовочка Гарибальди Весельчак Ночь перед Рождеством Ревущая тишина Тонька-хромоножка Дед Пихто в Африке В чащах юга жил бы цитрус? Остановка - горизонт Нищий Принц Родительский день Вершина Тот свет Насчет смерти и что там дальше Очерки: Попытка объективности. О Клёнове, 2004. "Из меня хотели сделать Николая Островского". О Клёнове, 1997. Божий должник. О Решетове, 1997. И т.д.: |
Из книги "Ничья", 1991 г.
Владимир Киршин Райская жизнь Диптих
I
Вставал вместе со всеми, завтракал и отправлялся на работу, все как и раньше, как и всегда. Долго ехал, надежно уцепившись за ручку седьмого от начала салона кресла, глазел в окошко и, исподтишка, на пассажиров. Выходил на своей остановке и шел быстрым шагом с деловито зашторенным лицом, окидывая встречных, однако, все тем же любопытным взглядом. Особенно женшин. Входил во двор жилого дома, перед неизменной в своей раскопанности траншеей сворачивал налево - третий подъезд, первый этаж, дверь отпирал своим ключом. Рабочая квартира его была маленькая, нежилого вида, почти пустая. Единственную комнату делила пополам дощатая перегородка с узкой, чуть ли не шифоньерной дверцей. На дверце висел огромный замок, обмотанный для надежности еще и толстой проволокой. Разувшись, надевал глубокие тапки на меху и не торопясь, с блаженной миной делал по свободной половине комнаты несколько счастливых кругов. Потом - падал на диван, долго потягивался, урча, пока не уставал, тогда замирал и лежал так, глядя в потолок, и час, и два... Засыпал, просыпался, поднимал с пола книжку, читал. В обеденный перерыв шел за два квартала в столовку или ставил чайник - смотря по погоде и по настроению. Потом опять ложился на диван. Так проходил рабочий день. Вечером он садился в автобус и возврашался домой. Возвращался нарочно чуть позже всех, чтобы встречали, и с продуктами - какие заказывала купить жена. А раз в месяц он вручал жене две сотни рублей - это с последнего гонорара - не больше, хоть там где-то сапоги выбросили, хоть отпуск, хоть что, - две сотни. Чтоб на дольше хватило. Дома играл с сыном в шахматы - если тот был свободен от тренировок и танцулек, помогал жене по хозяйству, телевизор, гости, воскресные прогулки в лес... А утром, с новыми силами, - на работу.Если у него на рабочем окне стояла герань, его мог навестить друг - мрачный титан мысли космического масштаба. Он входил, не здороваясь и вообще не говоря ни слова, становился у окна и курил, с ненавистью глядя в непознаваемые дали. На исходе второго часа молчания произносил сквозь зубы что-нибудь вроде: "Опять облом". Хозяин поднимал голову с подушки и спрашивал заботливо: "Что, опять наши чехам продули?" - "Ну да! - с возмущением в голосе отвечал гость.- Представляешь, козлы". И неожиданно расцветал чарующей улыбкой. И тогда они оба шли искать третьего. Им чаще всего оказывался лодочник - миляга-парень и говорун, каких свет не видывал, с утра до вечера без передышки он нес всякую околесицу, а ночью (по ночам он стерег яхтклуб) писал ручкой на бумаге - лишь бы не молчать. "Вдруг какой-то страшный зверь открывает лапой дверь, - обычно напевал по дороге лодочник, - а "лапа", между прочим, - сапожная, из серого литейного чугуна, всего-навсего четыре процента углерода, а главное - вся такая грязная, ржавая и целит тебе прямо в висок. Как быть? Как быть, если видишь перед собой черта или самого дьявола? Не будешь же кричать ему: "Уходи, тебя нет!". "Дьявола увидеть нельзя", - или что-то в этом роде обычно возражал себе под нос титан. Его спутники от неожиданности останавливались как вкопанные и вопросительно смотрели ему в рот. "Самое худшее, что можно увидеть, - это себя,- пояснял титан, знаками побуждая товарищей не останавливаться, не отвлекаться от цели. - Все, что хуже тебя, просто не может быть тобой воспринято". "Равно как и то, что лучше тебя",- кивая, формально экстраполировал кто-нибудь. В "шайбе", как всегда, торговали неким средним, без названия, пивом и расчлененными куриными трупами. Для осмысления смердящих кусков фиолетовой плоти с пугающими волосками на коже, по-видимому, требовалось некоторое время, и потому первые кружки "пива вообще" друзья поглощали в молчании. Но потом под воздействием их пытливых взоров уродство предметов пищи цепенело, смущенно озиралось, покашливая, и, наконец, обращалось в свою противоположность или по крайней мере устремлялось в этом направлении. Куски на глазах веселели, ободренные тем, что их ни в чем не винят, что есть в этом зубасто-желудочном аду люди разумные и не злые, благодарно прихорашивались и румянились как могли. Простые соленые огурцы, замученные вековой своей трактирной долей, широко улыбались всеми своими семечками, а картонный кружок колбасы, покрытый вялой травкой с самым что ни на есть человеческим именем, начинал вдруг со старческим умилением слезиться. Достигнув главного градуса любви, все трое, не сговариваясь, утверждали явленную им несомненную гармонию мира при помощи какогонибудь экспромта в жанре жизни: один вкрадчиво дудел на тридцатикопеечной флейте безымянный дзенский мотив, другой, оттянув бороду, аккомпанировал ему звучными щелчками по собственному волосатому горлу. Третий показывал столпившимся вокруг мужикам фокусы: глотал со свирепым видом зажженную сигарету, а потом вынимал ее из уха флейтиста. Зрители дико всхохатывали и ежились, ожидая привычного куража, драки, милиции, опасливо трунили над артистами, но, присмотревшись, позабывали про все и умолкали, глядя каждый в свою пену. А друзья растворялись в тухлой атмосфере пивнушки, как в ночном эфире Гвадалквивира, и плескались в нем, как рыбы, и исчезали забирались в конце концов под столик и там, обнявшись, шушукались о счастье бытия. Продолжали дома, с женами, танцевали фламенко в носках и целовались.На следующий день он на работу не ездил. Выбивал ковры, протирал люстру, плиту и вообще драил медяшку к приходу жены, чтоб удивить, чтобы не так удручал контраст со вчерашней эйфорией. На второй день отправлялся работать. Опять ложился на диван и валялся там часами, то почитывая, то подремывая, то просто так водя пальцем по узору обивки. Ворочался с боку на бок, вставал, шаркал тапками на кухню попить, там стоял у окна, упершись лбом в холодное стекло, и смотрел на голубей. Голуби бегали по дороге, без конца кивая маленькими головками, и тыкали клювами всякий мусор. Внезапно сзади, из комнаты, доносился тихий комариный звон. Он чутко вскидывался, слушал: звон не прекращался. Взволнованный, устремлялся в комнату, вертел там головой, подходил к дверце перегородки и трогал замок пальцем. Выскакивал на кухню, тер лицо ладонями, что-то шепча, легонько бухал кулаком в стену - раз, другой, третий, размеренно бухал и бухал чуть недо ста, потом хватался за ворот, будто в удушье, дергал форточки, снова бегал по кухне, смеясь и стеная, и наконец , словно от толчка в спину, кидался в комнату с выражением отчаянной решимости на лице. Там грубая дощатая перегородка уже прогибалась от напряжения, потрескивала, как будто за нею раздувался огромный упругий пузырь. Доски трещали, сыпалась пыль, слышалось напряженное гудение заточенной энергии. Облизывая пересохшие губы, он приближался к дверце и брался за замок - нарочно не спеша, по-хозяйски, сурово: сперва клал ладонь на дрожащую дверцу, потом уж брался за замок, потихоньку начинал распутывать проволоку, та не распутывалась, резала пальцы, он рвал ее, дергал, скрипел в сердцах зубами, рычал, борясь с ней, со стальной подлостью, которую, кстати, сам же и накрутил в прошлый раз, но это еще хуже, еще подлее с ее стороны - такие намеки и в такой момент. Наконец замок свободен, трясущимися руками он тычет в него ключом, попадает, поворачивает и - срывает к черту все запоры. Свежий ветер из распахнутой двери остужает его чело, по лицу бегут блики, и он переступает порог преображенным - стройным и строгим юношей.В центре его нового пространства стоит стол. Стол круглый, в полторы сажени диаметром, он напоминает собой букву "С". В центре буквы "С" - кресло, оно вращается, с него легко дотянуться до любой точки стола. К тому же, нажав на специальную педаль, креслу можно придать любой наклон. На столе пишущая машинка с памятью и стопа чистой бумаги высотою с дом. Над столом на полках - словари, энциклопедии, первоисточники... Не дыша, он подходит к столу и нежно гладит его. Потом берет тряпку и стирает с него накопившуюся пыль. Убирает с окна герань. Садится за машинку и, обхватив ее руками, припадает щекой к ее душистому валику, замирает... Когда поздно вечером встревоженная супруга появляется под окном, до нее доносится птичий посвист печатающей машинки, а на занавеске танцует тень ее мужа, - им там хорошо. Супруга тактичный и чуткий человек - даже не попытавшись достучаться, она уходит и возвращается с едой. Просовывает вкусно пахнущий узелок в приоткрытое окно, грустно вздыхает и удаляется. А он пишет. Вертясь на кресле и вскакивая на него с ногами, он то запускает свою машинку, то останавливает ее, правит текст - запускает снова. Черкает карандашом на листе бумаги, застывает сгорбившись и что-то мыча, потом вдруг дико хохочет и швыряет лист в огромную бельевую корзину - выхватывает новый. Строчит на нем карандашом, трет резинкой и опять. Дописав лист, кладет его на стол за спину - стол у него везде. Он выстилает его стопками заготовок, разработками эпизодов и характеров, клочками с золотыми и бриллиантовыми словами - потом он их рассортирует и нанесет на карту будущего (вероятно) романа - пики мысли, головокружительные, образующие, отворяющие, они пронизывают, пленяют, возносят. Будут и лишние, конечно, не всякий бриллиант пойдет в дело, такие - вон в ту папку. А это что за чушь собачья? Это - туда.Ворох бумажек растет, планшет с картой сгинул под бриллиантами, уже написан эпилог, а первой фразы все нет. Он пробует печатать сразу вторую, прикалывает ее к стене, выходит. Спустя время возвращается, глядит - нет, не то... Срывает. Ладно, это потом. Он мечется по комнате, выжимает перед форточкой гирю, идет стирать носки, ест. Поев, вытирает губы эпилогом и принимается так же критически разбирать прочие свои бумажки. Стол понемногу пустеет. Он утаптывает бумагу в корзине, и туда входит все остальное золото. Все сначала. Наступает зима. Раз в неделю украдкой приходит жена, приносит ему много хлеба. Плача выливает в канализацию старый суп, варит новый. Уходит. Бедная женщина, он уже рисует. Он рисует тушью бегущего голубя. Потом сползает с подоконника на пол и долго лежит вдоль батареи ничком. Потом вдруг вскакивает и прямо по голубю что-то записывает. Это хорошо, - когда он пишет, она более менее спокойна. Уходит. Теперь жена точно уходит. Он садится за стол и вцепляется себе в волосы; они порядком отросли. Поднимает голову и водит рукой по воздуху: репетирует какой-то жест. Записывает. Потом, будто сорвавшись, пишет еще, много, быстро, неожиданно плачет навзрыд, бросает карандаш и вскакивает или же, закрыв лицо руками, заваливается в кресло, поджав ноги, и воет, мотаясь из стороны в сторону, но тотчас торопливо размазывает слезы, ищет лист - снова пишет, дальше, дальше. Всхлипывает и улыбается мучительно кривящимися губами. Сохнет на ходу. Пишет. Вдруг встает и идет куда-то, без шапки, в тапках идет по снегу - посмотреть поближе на какой-нибудь черный забор. Но оказывается, на дворе ночь, и восхитительной сучковато-волокнистой поверхности забора не видно даже вблизи. Но ему это уже и не надо. А действительно, зачем? У него этих заборов, и калиток, и гаражей, и дохлых кошек за гаражами, и автомобилей с самолетами, космос, что там еще... Зевнув, он бредет в чем был домой, в семью, пугает жену - та, пользуясь случаем, моет и кормит его, укладывает спать. Утром он слоняется по квартире, шарахаясь от своих отражений в зеркалах, потом надевает что-нибудь и идет в библиотеку. Там он проводит изыскания по клочкам, натолканным во все карманы, опять пишет. И вдруг подскакивает при мысли о пожаре: а вдруг т а м - пожар и все его наработанные черновики сгорят?!. Он кидается, сшибая стулья, к выходу, у него отнимают по пути набранные книги, он бежит н а р а б о т у, к своему столу - уж сгорать, так вместе.Перечитывает вслух написанное, слушает себя, что-то поправляет, любуется текстом, щупает и потряхивает на весу кипу исписанной бумаги, рисует на отдельном листе заглавие - красиво, с завитушками... Потом вдруг устало морщится и начинает все рвать - сперва помпезный титульный лист, потом манерное начало, искусственные диалоги, кондовую философию и прочее занудство - мучительное расхождение с идеальным текстом, начертанным для него на Небесах. Мусор. Много мусора. Лицо его проясняется, и чем больше он рвет, тем больше светлеет ликом: вот небеса, вот я, а вот мой мусор - все ясно и просто. Мусор есть, но он исторгнут. Он отчужден и отныне подконтролен нам с Небесами. Нам-с-Небесами. Благодать.
А вот Малютке Топу приснилось, что его убивают.
II
В кабине было тепло и уютно, ничто накануне Малютку не раздражало, думал он только в приятном - и вдруг этот сон. Причем сон был вещий, это ему было объявлено с самого начала, поэтому смотрел он его с понятным интересом, стараясь выведать у судьбы как можно больше: кто убьет, где, как и когда - все до тонкостей. Что характерно, "за что" - вопроса у него не возникало, какая разница, в самом деле, за что, когда уже убивают, вот сейчас, сию минуту кончат. Тут важнее знать, чем и с какой стороны, чтобы вывернуться как-нибудь и избегнуть,- но это так, в скобках. Малютка был деловым человеком и в открытую с судьбой не пререкался. Просто смотрел во все глаза и мотал на ус. Сбудется - не сбудется, на всякий случай.А убивал его какой-то мелкий тип в немодной куртке - есть такие куртки, которые никогда не бывают модными, деревня, - и лицо такое невзрачное, ничего дьявольского, и кисти худые. Короче, Малютке Топу не только не было страшно, но даже весьма обидно сделалось: такая вонючка и такого парня сейчас ухлопает. Как и чем - этого он так и не понял, не то сам отвлекся, не то судьба дразнила - и так, и сяк, и головой вертел, и глаза таращил - нет, не углядел. Кончился сон.Очнулся Малютка и сразу же, не разлепляя век, сунулся в карман за авторучкой. Записал на чем-то, на газете, что ли: "4 м" - 4-е марта, через неделю, - дату своей грядущей смерти. Потом только открыл глаза, посмотрел тупо, почесался и стал зевать. Зевал долго, до слез, то отворяя веки, то вновь роняя их и закатываясь в тягучую дремотину, всю пропитанную послевкусиями минувшего сна - солоновато-пряными и чуть с металлом, но все равно приятными, потому что тревожный сон миновал. Затем, покашляв и потерев глаза, он вышел из машины, развернулся по ветру и с удовольствием оправился в кювет. Вернулся в машину веселый. Попрыгал на сиденье, устраиваясь, пригладил прическу и брови перед зеркальцем, шевельнул ключом зажигания - молоток "порш" завелся, будто ждал. Хозяин, довольный его поведением, поправил на присоске красочную иконку с изображением распятого Христа и надписью "Тhе Rеаl Маn" - крупно, затем откат камеры: водитель надевает шведские "хамелеоны" - профиль водителя безукоризнен, лицо непроницаемо, не глядя он застегивает кожаные перчатки без пальцев - кулачные, беспощадные, кладет сильные руки на руль. Затем смена кадра, общий план: серебристый "порш-4115", весь в молдингах, спойлерах и катафотах, меченный нефтяными концернами и с плоским придурком на заднем стекле, делающим ручкой обставляемым "жигулятам", уносится по российскому шоссе в непроглядную даль.Крупно: палец нажимает клавишу. Звучит музыка в темпе дороги. Чисто выметенное со снегом полотно скоростного шоссе несется куда-то под капот, там прерывается и вылетает наружу через зеркало заднего вида, сужается, залегает. Где-то сзади тянутся, пыхтят "жигулята" и казенные грузовики. Их ведут, костенея от зависти к Топу, безликие рулилы - поясные манекены, как на детских машинках: руки на баранке, голова прямо, разноцветные и все равно одинаковые. Хотя и не такие уж: из них частники все же как-то предпочтительнее, надежнее, чем грузовая шоферня, беспечная до полной неуязвимости. И одетая в немодные, к тому же, куртки. Малютка покосился на газету. "4 м". Сбавил ход, остановился, вынул ручку и дописал: . "4 м е т р а". Опять рванул с места. Проехал с полверсты и вообще вышвырнул газету за окно. Поглядел через зеркало вслед - знамения как не бывало. Снова музыка, в зеркале снова великолепная прическа Топа и брови - все о'кей. И - газу: ееее - Ээврибади, хани-мани, гоуинг ту! В Гаютинске заправился. Чем глубже на восток, тем глубже столбняк у аборигенов при его появлении. Он уже въехал на заправку, уже встал посреди и вышел, демонстративно оставив задранной к небу дверцу "порша", он уже и зевнул, как бы с любопытством поводя по сторонам иностранными очками, - а они все были где-то там в столбняке. Еще немного, и его положение стало бы дурацким, но нет - распахнулась дверь будки, и к нему выбежал, стесняясь своего ватника, пожилой соотечественник. Он принял талоны, отнес в окошечко, подогнал машину к шлангу, заправил. От смущения хмурясь, получил рубль и поспешно спрятался в будке. Барбос. Может ли такой убить?Заложив крутой вираж (коронка Топа: на любом вираже его "порш" ничуть не кренился, наоборот, приседал на все четыре колеса - зрелище, Малютка знал, волшебное) - заложив крутейший вираж, будто и не зима вовсе, будто не для него писаны законы физики, Малютка Топ инопланетянином вылетел с заправки. Поерзал на шкуре, попадая в насиженные ямки, закурил красиво. Впереди был Богатут, впереди были важные встречи. Важные встречи, но до них еще 150 км, а пока - так, барбосы заправщики да еще вот местные прелестницы - по четыре на каждом Топовом колене. На стоянках писк, визг на весь кемпинг, беготня по лесу за какой-нибудь Агнеткой - полные сапоги снегу, полные рукава снегу, поймал - чуть не задавил девку своими большими руками, не-ет, надо, надо, чтоб убегала, так интереснее, а то насаживаются сами на шампур - жаришь с уксусом, никакой тебе сладости. В салоне щебет: "Это чиво? А это зачем? А кресла откидываются? А куда пепел бросать?" Тычут лапками в Иисуса: "А что тут написано?" " Ве риэл мэн,- поджав язык, месит звуки Топ. - Настоящий мужчина".В Богатут въехал один. Шуганул пернатых, сосредоточился на деле. Немножко волновался, накануне расчета всегда волнуешься: вдруг некультурно обойдутся? Но пусть не думают, с Малюткой шутки плохи, в нем весу девяносто семь кило, Малютка кулаком двери пробивает, Малютка Топ одним пинком запускает стол в окошко, и телефоны, дребезжа, раскатываются по углам, а накладные порхают по воздуху и опадают на толстую задницу Пини Бейкина - богатутского вице-короля готового платья,- тот, прижав уши, лобызает заказные, за сто семьдесят, сапоги Топа и скороговоркой клянется никогда больше не шутить так глупо. Он тянет время, Топ это знает, Топ ему не верит ни черта, он зорко осматривается и чутко прислушивается - ну так и есть: сзади молчком прилетают два кулака подряд, целя Топу в почки и в ухо. Малютка без суеты делает шаг в сторону, волоча по паркету вцепившегося клещом вицекороля, - оба кулака, один за другим, промахиваются: фух, фух, - и на грудь Малютке Топу валится дефективный Репса, шофер-телохранитель Бейкина. Он зажмуривает глазки и зажимает ладонями пах: только не сюда. Малютка Топ примеривается, закрепляет кисть и с разворота бьет его в рыло, как в дверь. Дефективный, теряя штиблеты, руша затылком перегородки и шкафы, выпадает из игры. Малютка Топ критически смотрит вниз на Пиню... Стоп, камера. Снято. Спасибо всем. Осадить лихо, с чертячьим визгом тормозов Малютке Топу не удалось. Стоянка перед центральным входом в контору Бейкина была заполнена сплошь, и ему, Топу, пришлось еще поползать туда-сюда, пока он сумел втиснуться промеж всяких бездельников, которым лень ходить на работу пешком. Малютка заглушил двигатель и, посидев немного в тишине и поскучав, вылез из машины с изнуренно-обиженным лицом сверхурочного работяги. Покопался в багажнике и извлек оттуда драгоценную коробку, поставил на снег. Нажатием кнопки затемнил все стекла, захлопнул дверцу и запер на ключ, пошел с коробкой к дверям. В лифте сунул в рот приготовленную на этот момент жевательную резинку и стал озабоченно примерять коробку по-разному - как внести: на пузе смешно, под мышкой - неудобно... Черт! Не могли иначе упаковать. Пристроил-таки. Из лифта шагнул на этаж, как адмирал на палубу сдающегося неприятельского корабля, - элегантно и чуть брезгливо. Проклятую коробку обнимал фигурно отставленной левой рукой - сбоку и чуть сзади, чтобы всем было ясно, кто из них главнее и кто при ком состоит. Внушительно двигая челюстью, Малютка Топ протиснулся в экспедиторскую. Крайняя девица вскочила навстречу, подхватила груз, накладную, засуетилась, путаясь под бесцеремонным взглядом ухмыляющегося Топа, черкнула где надо, скрылась. Свободен. Теперь - самое интересное: пятая дверь направо по коридору. Чувствуя неясное томление в локтях и коленях, Малютка Топ прошел по пружинящей, шоколадного цвета дорожке и распахнул пятую по счету дверь. Посередине пустой приемной сидел на табурете дефективный Репса в строгой шевиотовой тройке, при галстуке, и лохматыми от заусениц пальцами обдирал апельсин. Благодаря апельсинам он служил у Бейкина уже третий год. Все его предшественники долго ие задерживались: они любили почитывать и подремывать на работе в мягких креслах - этот был не таков. Окромя апельсинов - ни-ни. - Здорово, Репс! - приветствовал его Малютка каким-то странным, отвратительно интеллигентным голосом. - Здоровее видали, - крутым боцманским сипом отвечал охранник безо всякого, разумеется, намека, но Малютка от этих нечаянных слов задергался вдруг и задышал, словно пропустил с разбегу тычок в любимую печенку. Ну и гад же этот Репс, здоровее он видал! Надув свою атлетическую грудь и закусив жвачку, Малютка показательно проплыл мимо глупого идиота, презирая его всеми заклепками джинсов, "молниями" куртки и личным факсимильным протектором сапог. И вообще - у моего "порша" двести тридцать лошадиных сил, а у твоего "форда" - сто девяносто! Да и не твой он, кстати, "форд", а шефа твоего. Холуй. Шеф сидел перед дисплеем и магнетизировал его взглядом. - Хэлло, Топ! - закричал он, не меняя позы. - Как это... Хау ду ю ду? Малютка с мрачным видом пересек кабинет, плюхнулся в кресло напротив. - Серьезный прибыл Малыш, - с наигранной опаской пробормотал Пиня, и Топ довольно ухмыльнулся. То-то же. Уж шутить - так в эту сторону. Моргнул дисплей. - Что так долго? - склонился над клавиатурой Бейкин. - Нам уже пришивать нечего! Я уже звонить хотел! В то-от раз фурнитуру задержали, - ожесточенно долбил он пальцем клавиши, - в этот раз... - Я тут ни при чем,- нервно перебил его Топ. - Мне дали - я повез. - А я разве про тебя? - удивленно воззрился Пиня и опять нагнул лысину. - Я про джентльменский уговор! Обещали к двадцать пятому, а сегодня - двадцать шестое! - Дорога плохая... - Сутки! - Заправщики - козлы... - Все вместе убытки терпим! Ты им передай! Проценты тают - ты погляди, погляди сюда! - Плати, как договорились, начальник, - напрягся Топ. Пиня Бейкин уставился на него с крайним изумлением. Атмосфера резко сгустилась. Но тут на столе спасительно зажурчал телефон. - Да! - рявкнул в трубку шеф. - Пиша, ты сегодня мимо универсама поедешь? - послышался из трубки манерный женский голос. - Э-э-э... - поплыл Бейкин. - Зайди, пожалуйста, посмотри там пипетки. - А?.. - Пипетки! - нетерпеливо крикнула дама. Прошипела: - Опять нализался... - и бросила трубку. Бейкин ушибленно выпрямился и замер, поводя глазами в неизвестном пространстве. - Супруга? - сочувственно произнес Топ. - А? - не сразу очнулся Пиня. - Ну. - Угу... Помолчали. - Ну так поехали в "Эдем",- вполне искренне предложил Топ. - Я как раз собирался по приезде. А тебе все равно уж теперь, хе-хе. - Ну да, теперь-то как раз нельзя. - Пиня поежился. - Соображаешь? Еще помолчали. - Тогда я один, - зевнул Топ. - Дай я звякну.Заказав в "Эдеме" номер с бассейном и обсудив с метром программу "праздника души", Малютка положил трубку и бодро повернулся к шефу. - Ну что, где там эти мои, хе-хе, рупии? - Ты до скольки там сегодня будешь? - не слыша, обдумывал что-то Бейкин. - До скольки-и? - захохотал Топ. - До четверга! Рупии, рупии, рупии. Он уже был на коне, на белом скакуне; он гарцевал, метя хвостом понурую Бейкину лысину, и деньги его теперь интересовали лишь постольку поскольку, - и именно поэтому он получил их все сполна. Только поэтому. Деньги надо презирать - тогда они сами повалятся в саквояж, все надо презирать - тогда все и повалится. Пиня Бейкин, вице-король готового платья, закашлял, встал согнутый, весь больной, ватный, и жена у него - стерва, и шофер дефективный, и какие-то там проценты тают, - пошел к "буфету", загремел железной шторой, защелкал кнопками, замками, запорами, обливаясь потом, скользя ботинками, потянул толстенную дверищу - отворил. Затих. "Может, чеком возьмешь?" - "Ноу, ноу", - засмеялся могучий всадник откуда-то из-под потолка... Он мчался в "Эдем", и душа его неслась в двух саженях перед радиатором. Он мчался. Даже неважно, куда и откуда,- главное, полу лежа пошевеливал себе руль и мчался - упоенный успехом, без единой мысли в голове, с абсолютно дурацкой, растекшейся в улыбке рожей, млел, мчась, и все тут. Сан-сэээй, ё-рокинг-токинг, сансээээй... За распахнутыми настежь вратами "Эдема" горел автомобиль. Сильно подвыпившая чужая компания топталась вокруг в хороводе, орала и кашляла от едкого черного дыма. Поодаль застыли униформисты с огнетушителями наизготовку и заспанные лакеи с подносами в руках. Наособицу курил, сидя на медицинском облупленном сундучке, мрачный тип в осеннем пальто и дешевой шапке , Ему было холодно. Дурак, потому и холодно, - весело подумал Малютка Топ, выныривая из машины и выпрямляясь во все свои сто восемьдесят восемь сантиметров. Выпятив грудь, он отвернулся от галопирующей компашки к освещенному подъезду с шеренгой встречающих его униформистов, картинно поднял руку и - грохнул дверцей. Тут же грянула музыка, взметнулись ввысь, рассыпая искры, разноцветные ракеты, они повисли и рассиялись в темном небе красиво, а к Топу уже бежали люди, ловко подхватывали и несли его на вытянутых руках, с цветами, с восклицаниями, с оплаченным сиропом - как цезаря...Сперва он всех прогнал. Как принесли в пустой "эдемовый" спортзал и поставили, так он затопал ногами и всех прогнал. Затем, ворча, разделся до плавок и сел на велотренажер. Разогрелся, соскочил и побегал еще вокруг, попрыгал, потряхивая икрами, - пошел на кольца. Натер прежде ладони магнезией - не торопясь, задумчиво глядя на кольца снизу вверх, потом запрыгнул, повис, играя плечевыми мышцами. Повисел, поподтягивался, сделал пяток выкрутов и сразу - соскок, ладно, хватит, кольца Малютка с детства не любил. Лег под штангу. Два блина по 20 кг плюс гриф - 15 он отжимал до посинения, до поту, до потолочной качки. Дыхалка уже не та, конечно, надо бросать курить - он поднялся, посчитал пульс и... пошел приседать с грифом на плечах. Свистел легкими, стонал и плакал, издыхая, но мучил себя, накапливая ненависть к железу и жажду свободы. Накопил много. Бросил гриф на помост и пополз на четвереньках прочь. Хрипя и мотая башкой, цепляясь за стенку, поднялся с колен. Добрался до двери в купальню, постоял перед нею быком, унимая дыхание, и резко, толчком распахнул ее. Расфуфыренное общество блестящих кавалеров и очаровательных дам принимало коктейли а Iа fourshette, слоняясь под пальмами вокруг голубого бассейна. Лица их были безмятежны, улыбки порхали и проч. - Скотыыыыыыыы! - торжествующе заорал им Малютка Топ, распирая натруженными ручищами дверной проем. - Скоты и бл-ляди! Вот вам всем! А! У! А ну все в воду, разъедрит твое мочало! Вся нанятая команда разом, как была - в смокингах и вечерних туалетах, с бокалами в руках, - скакнула солдатиком в бассейн, подняла тучу брызг и замерла в ожидании дальнейших распоряжений. Но их не последовало. Малютка Топ, потрясенный школой, захлопал глазами, почесался озадаченно, глупо гыкнул и, нахмурившись, прошлепал босиком мимо переполненного бассейна, оглядываясь не без опаски на безмолвных мокрых "эдемитов". Скрылся в парилке. Залез в накачанный жаром ящик под самый потолок, дыша сквозь зубы, щурясь и вздрагивая от касаний деревянных стенок ящика - свирепых, готовых полыхнуть огнем, - лег. Полежал недолго. Застучал ладонью по ступеньке - вбежал карлик с веником и в синем летном подшлемнике на голове, голый. Мгновенно оценил фазу Топа и принялся шустро гонять раскаленный воздух над его распластанным, задом кверху, телом. Потом нещадно отхлестал пятки Топа, и дальше тот уже не контролировал, впал в кайф и только косился, как корова, и вздыхал, да и то - когда банщик приказывал: "Вздохни!" - спрыгивал он с Топовой спины, - "Перевернись!" - и запрыгивал ему на грудь, и месил его мышцы своими твердыми рыжими пятками, и бегал по нему, согнувшись, и еще пел при этом какую-то разбойничью песню. Затем он ловко спихнул Малютку вниз, выволок за дверь и, схватив душевую кишку с красной массажной насадкой на ручке, принялся его мыть. Пел, орал какую-то чушь, демонстрировал Топу этикетки шампуней в каких-то невообразимых, фантастических упаковках. Топ валялся на деревянном трапике и тихо лыбился.Потом деваха принесла пиво. Четырех сортов. Малютка Топ дегустировал его под руководством друга Карлы. Вскоре появился хромой "моряк" с гармошкой; играл старину. Он был никакой не моряк, но Малютка ему велел, и тот взял под козырек. Ибо. Сегодня Малютка Топ - халиф! Все слышали? А завтра, может, поменяемся ролями, кто знает... Верно я говорю, Карла? Карла сделал вид, что не расслышал, умчался - привел баб. Бабы делали все, что умели, старались, но скоро надоели, и Малютка их прогнал. И напился с хромым, который всю жизнь никак не мог "накопить тысячу" и очень сильно с этого дела обламывался. Что-то утром подавали, какую-то гадость, чуть ли не брагу с известкой... Или это уже на другое утро... В какой-то избе; куда-то ездили... В целом было хорошо, невесомо, Малютка парил вне времен и плевал на все. В чьем-то доме он играл в карты и много смеялся; в другом месте сидел всю ночь на постели, одетый, и хозяйка ему час за часом обсказывала свою жизнь. Потом его потащило в сон - периоды бодрстввания стали обидно короткими и в конце концов сошли на нет. Он заснул крепко и надолго. Нанятые в "Эдеме" "друзья" подставили ему тазик и сели за калькуляцию услуг. Он спал и видел во сне чьи-то ужасные морды, тамбур вагона, очень грязный, платформу четырехосную грузоподъемностью 60 т, полную ветра и грохота, мост через речку, отороченный ивняком, - тут он словно бы зацеплялся взглядом за эту речку с пушистой зеленью и вываливался из поезда - пассажиро-товарного - грязного, шумного, опасного, но для чего-то позарез ему нужного: отчего-то все люди очень хотели ехать на этом поезде, п а с с а ж и р о т о в а р н о м, а он все вываливался из него и в страхе цеплялся за равнодушное железо, уносящееся вдаль на быстрых колесах; он боялся летящего мимо пейзажа, как надо было бояться поезда, он боялся, а его кто-то стягивал туда, в пейзаж, он остервенело лягался: ну кто там, мать твою, кто?!.. Никого. Ветер. Ветер - это никого? Малютка Топ очнулся в панике. Повел диким шаром. "Какое седня число?" - одними губами спросил дежурного "эдемита". "Четвертое марта, сагиб", - так же по секрету доложил ему тот. Какое марта?.. - обмер Малютка. Сердце его подпрыгнуло и заколотилось. В такт ему в голове манной кашей вспукивал бесполезный мозг. Ему вкололи реабилитан. "Похорошел", - заюбовался работой дежурный, положил шприц отправился за счетом.Расплатившись за все, Малютка Топ покинул "Эдем" - скромно, без шума, через черный ход. Вдохнул запах талого снега, улыбнулся хитро: лицо и все тело его после укола словно бы покрыла толстая корка, а сам он теперь был внутри - неуязвимый для всяких там весенних сантиментов, похмельных угрызений и прочих, совсем уж безосновательных страхов. Верный "порш" ждал его у порога. Любуясь изнутри механическими движениями своего бесчувственного тела, он манекеном подшагал, звякая, к машине, отпер дверцу, сел. Развернул врученный ему при выходе "Отчет о празднике души". Там по минутам было расписано местонахождение клиента, все его фортели и кому чего он спьяну наговорил. Едва раскрыв изящно оформленную брошюру, Малютка Топ выпучил глаза и смог оторваться от чтения только по требованию полудюжины служащих "Эдема", непрерывно подгонявших машины клиентов к черному его выходу.
Вот уже битый час Малютка Топ жег бензин на Богатутской кольцевой. Все никак не мог съехать: то бортовой компьютер не находил скорой лазейки в потоке машин, то сам Малютка передумывал и задавал ему другую цель. На исходе часа он вдруг позвонил одной своей приятельнице, с которой поклялся дела больше не иметь. Просто так позвонил - послушать, как она будет алекать, и вообще, дома она сейчас или нет, интересно? - "Але? .. Але? .. - потешно забулькала трубка. - Говорите! .. (пауза) Саша, это ты? (Малютка напрягся и перестал дышать) Топорников, ты где? Ты звонишь из машины? Але!" - "Сансээээй!" - дурным голосом проблеял в трубку расшифрованный Топ и нажал на рычаг. Расстроился. Или это препарат уже рассосался? Один приятель Малютки, специалист по авторегулированию, утверждал, что чем круче кайф, тем глубже потом депрессия, и что никакой реабилитан не спасет, только отсрочит ломку,- энергетическая подкачка нужна. Малютка попробовал думать в этом направлении, но у него не получилось. Ему было очень, очень плохо. Ему было страшно, тоскливо, муторно - как еще? Ужасно плохо. Временами страх сгущался почти до физической плотности, и тогда Малютке казалось, что он в кабине не один, что сзади кто-то дышит, тянет руки, нащупывает потихоньку его ребра, готовится стиснуть разом и намертво железными пальцами, задавить гада - это значит его, Малютку, - маленького, глупого, ведь есть еще время поумнеть, а? Есть? Но пальцы все теснее, и не отодрать их, и не выскользнуть, и все это неспроста: дьявольское кольцо автострады, сатанинский город Богатут, едешь-едешь, жмешь на всю железку - и все по кругу!В отчаянии Малютка Топ кидает машину резко вправо, в освободившийся ряд. Туда нельзя - щелкают блокировки, верещит в салоне звонок, глохнет двигатель, - Малютка врубает его вновь и вновь - почти волоком перетаскивает машину на запрещенную полосу, закладывает мощно свой знаменитый вираж, ныряет в тоннель, - вылетает на северо-западный радиус. Веселеет. Смотрит в зеркало, нет ли погони. Поправляет прическу - все о'кей.Сансэ... кхм... Сансээээй! У всякой катастрофы есть видимая граница. Это потом - если выкарабкаешься - начинаешь понимать, что причины ее были накоплены месяцами и годами (веками, тысячелетиями) и что столько было сделано для ее подготовки, что не случиться эта случайность просто уже не могла. Но в первый момент граница между благоденствием и непоправимой бедой видится до боли отчетливо, кажется, верни время на одну-единственную минуту назад, и катастрофы можно было бы избежать. Но судьба глуха к мольбам, глуха она и к проклятиям - и глухота ее гениальна. Одному бедолаге удалось до нее докричаться, ему вернули эту самую минуту, и что же? Ничего поправить он не успел, беда разразилась в положенный срок. Он опять взвыл, ему опять дали - теперь две минуты. И снова та же картина, только немного в других декорациях. Тогда дали пять минут. Потом - час. Он спешил, он переиначивал все свои поступки до единого, убегал, прятался - и все это одинаково плохо кончалось: что такое час поправок по сравнению с десятилетними накоплениями причин? В отчаянии он просил все больше и больше времени, ему отмотали назад целый год, а потом - сразу двадцать пять лет... И тогда человек просто-напросто з а б ы л, зачем ему вернули такую кучу времени, что ему надо исправлять и с какой стати. И прожил их не мелочась. И опять грянула беда, и опять он причитал и слал проклятия...Малютке Топу было как раз двадцать пять. Неделю назад ему был вещий сон, сегодня вот - напоминание, - судьба явно подыгрывала ему, размывала границу грядущей беды, но... Воспользоваться подсказкой Малютка не умел. Пейзаж быстро синел. Малютка Топ включил фары, и в ту же секунду в дальнем их свете на дороге возник человек. Малютка еще успел подивиться: ему показалось, что если бы он не включил фары, человек бы не возник. Но он включил - и тут же узнал человека. Вернее, сначала он обратил внимание на домашние тапки, в которых пешеход шлепал перед ним через дорогу, потом глянул в набегающий профиль и ахнул: обещанный ему во сне убийца! А сегодня - как раз четвертое!! С ужасом и злорадством Малютка Топ увидел, как бесстрастно манекеновы руки шевельнули руль в сторону "убийцы". Короткий удар, мелькнули закинутые босые ноги,- "Вот и все! - истерически закричал он из своего "нутра". - Вот так мы надираем матрену-судьбу! А что, чем не поправка? В худшую, правда, сторону - так это финт такой: все норовят хорошим поведением судьбу умаслить, а я вот ее раз - и на матрац! А мужик этот, босой, сам виноват: не возникай. Бедняга Топ. Его подвел "манекен". Серебристый "порш-4115", задиристо вильнув, кокнул зазевавшегося прохожего и сам не удержался на талом снегу обочины - соскользнул в кювет, оттуда выпрыгнул на железобетонный пасынок, единственный в округе оставшийся после отвода телеграфной линии на Богатут, и загорелся. От удара заклинило дверцы, и раненый водитель не смог покинуть кабину.
III Интерференция
Мир прекрасен. Мир прекрасен, если можешь исключить из него свое загребущее "я" хотя бы на минуту. Чудесные - другие - люди живут в нем чудесной жизнью, похожей на радугу, только еще полнее, богаче: вижу переливы ее от непроглядно черного до божественно никакого цвета. И крайности эти смыкаются и переходят друг в друга - естественно, справедливо и целесообразно. Это красиво. Душа моя покойна, ее нет нигде и она всюду. Она расширилась беспредельно и тотчас обрела равновесие; немой взрыв - Благодать; она вместила все и всех: в каждой травинке - я, в каждом камне и в каждом человеке - я. И вон в том человеке я, и в этом... В надутом юнце и просветленном старце, в глупой бабе и в милиционере, в лауреате всех мыслимых премий и в беременной простушке - все я, я. И даже вон тот мерзавец, насилующий ребенка, - это опять я. Ничего не поделаешь, радуга моей чудесной жизни вмещает ВСЕ. И я с радостью принимаю нескончаемые наказания за нескончаемые свои преступления. Равно как и все подвиги духа - мои.
Итак, пейзаж быстро синел. Малютка Топ включил фары, и в ту же секунду в дальнем их свете на дороге возник человек. Малютка еще удивился: а если бы он не включил фары - что, человек бы не возник? Но он возник, и Малютка узнал его. Это был тот самый п р и с н и в ш и й с я. Топ пролетел мимо него, потом испугался - и дал газу. Отъехав на безопасное расстояние, оглянулся. Остановился. Разумеется, ему померещилось. А если и нет - что ему может сделать этот доходяга? Без хорошего автомата Малютку Топа из машины не выбить. Даже пистолет тут будет слабоват, да еще и в потемках,- Малютка знает толк в таких делах. Автомата ведь у того нет? Сурово нахмурившись, Топ решительно развернул машину и погнал ее обратно.
Великолепный автомобиль дважды промчался мимо меня и вдруг остановился. Я прошел рядом, деликатно отвернувшись: я спешил, да и неудобно разглядывать чужие салоны, когда там так уютно. Машина снова обогнала меня и остановилась снова. Это была действительно красивая машина, и она красовалась передо мной, как женщина. Я засмеялся тихонько, чтобы не обидеть и не спугнуть ее. Кругом стояли темные деревья, дорога была пустынна, и немудрено, что в таком месте живая душа льнула ко мне. Вот она снова медленно проехала мимо, вот опять. Так мы шли, играя, довольно долго. Но вдруг машина резко затормозила совсем рядом со мной, бесшумно подняла блеснувшую дверцу, и из нее выскочил рослый красивый парень. Он встал передо мной, расставив ноги, и некоторое время смотрел на меня сверху вниз, молча, не зная, видимо, с чего начать. Я ободряюще улыбнулся ему. "Ну что, дед" - громко сказал он тогда. Вопроса тут не было, и я терпеливо ждал, когда юноша возьмет себя в руки. Он потоптался, оглядываясь, закурил. Успокоился и сказал, уже весело: "Ты чего в тапках-то? Ноги-то, поди, промочил?" Я из вежливости посмотрел на свои ноги. "Садись в машину" - неожиданно предложил он мне, и я о благодарностью согласился. Там было действительно уютно. На стекле - изображение Распятого. И надпись: "Тhе Rеаl Маn". Реальный Человек. Ну что ж, и это - так.
Запихнув мужика в кабину, заперевшись и затемнив все стекла, кроме лобового, Малютка Топ рванул прочь от города. Он был вне себя от ярости: этот козел его не боялся! И не так, как все храбрецы: не боюсь тебя, мол, а у самого уже ладошки мокрые. Нет, этот пень попросту не видел в Топе ничего страшного. И тем уничтожал Топа, просто у би в а л его. Пространство наполнялось безмятежной уверенностью врага в своем превосходстве, дышать Малютке было нечем - салон собственного "порша" в одну минуту стал для него адом. Он включил сервомотор дверцы и на полном ходу вытолкнул пассажира из машины.
Он вернется. Он думает сейчас обо мне, о своей душе. Каждый человек хотя бы раз в жизни зажигает свечу в темноте и хаосе и радуется, и гордится тем, что смог. Он вернется. Он принесет из машины бинты, привяжет мои кости по местам и отвезет их доктору. Он будет заботиться о моей плоти, как о своей. Вот оно, духовное назначение бренной плоти - научить другого состраданию. Он вернется. У него красивые, правильные уши.
Малютка Топ вернулся. Он раскинул на дороге сразу загремевший на морозце полиэтилен и осторожно, чтобы не замараться, навалил на него мужика. Замотал, аккуратно обвязал веревочками, как вдруг ему показалось, что тот еще дышит. Тогда Малютка бросил сверток поперек дороги, сел за руль и переехал его левыми колесами - передним и задним. Машина мягко подпрыгнула дважды. Погрузив измятый сверток на сиденье, Малютка Топ двинулся вперед, лихорадочно озираясь в поисках укромного места. Как назло, сосновый бор просматривался насквозь даже ночью. Внезапно сзади вспыхнули фары. Малютка вскрикнул и резко прибавил ходу. Вылетел к реке. На другом конце моста разворачивался грузовик, суетились люди в шинелях. Малютка затормозил, выскочил из машины, побежал. Путь преградили постройки, заборы, загавкали собаки. Обезумев от ужаса, Топ кинулся в воду, поплыл. Минуты две шлепал по ледяной воде руками, потом перестал. Его скрыло.
Я мог бы выйти наружу лучом, струйкой дыма, я мог бы прорасти зеленым побегом или вытечь светлым ручьем. А я выпорхнул мотыльком из моего полиэтиленового кокона. Пришла пора. Спасибо всем, кто жил со мной на земле, кто учил меня горю, радости, боли, спасибо первому - спеленавшему мое новорожденное тело, спасибо последнему - спеленавшему мое тело уже пожилым. И пусть первый любил меня больше жизни, а последний ненавидел люто - все это любовь, ибо крайности смыкаются. Помогу обоим, оба возносят - к новым пределам мира, к новой работе.
Спасибо всем, кто жил со мной на земле, кто учил меня горю, радости, боли, спасибо первому, спасибо последнему - все это любовь.
Спасибо всем, кто жил со мной на земле, кто учил меня спасибо первому, спасибо последнему - все это любовь
Спасибо всем, кто спасибо первому,
Спаси спаси
И опять Малютка Топ жег бензин на Богатутской кольцевой. Все никак не мог съехать: то бортовой компьютер не находил скорой лазейки в потоке машин, то сам Малютка передумывал и задавал ему другую цель.
1988 г.
|
|