Владимир Киршин

Тот свет

Страшные сны. "Мы не потому испытываем ужас, что нас душит сфинкс, - мы воображаем сфинкса, чтобы объяснить себе свой ужас," - так утверждал Хорхе Луис Борхес. Он знал толк в сновидениях, "глубинное тождество жизни, сна и представления" - его любимая тема. Собственно, другой у него и нет. Да, очевидно, и быть не может - если для него это тождество верно.

Борхес - великий человек: ему снятся сфинксы. А вот мне - то завуч моей трижды позабытой школы, то некий рейсовый автобус, на который я не успеваю и мечусь в панике - почему-то. Однажды, правда, приснился зеленый великан, но он лично мной не заинтересовался: нас вокруг много было - так что моя задача тогда ограничилась тем, чтобы случайно не попасть ему под ноги. Я с нею справился блестяще, помню, доволен был ужасно.

Но чаще всего я "объясняю себе свой ужас" скользкими крышами. Я все время с них соскальзываю, практически всегда, крыша и падение для меня уже синонимы; когда я вижу крышу - во сне, наяву ли (тождество!) - я уже чувствую скольжение, неостановимое, беспомощное скольжение к краю. Сползание. Цепляние, протесты разума, мольбы, такая распластанность лягушачья, раздавленность - некий отсутствующий сфинкс (сфинкс в квадрате) очень убедительно показывает тебе, кто ты есть на самом деле... А потом - срыв, непоправимость, мелькают и впечатываются в память навсегда разные невозможные картинки: фасад дома вблизи, лепные карнизы, недоуменно-вопросительные взгляды птиц, проживающих под этими карнизами, ветки деревьев крупно... Тоска смертельная от этих картинок, она нарастает стремительно, от обилия воздуха нечем дышать, сердце заходится и... вата. Обрыв всех ощущений.

Сегодня падений не было. Погонь... кажется, тоже. По крайней мере ноги в ужасе не отнимались. Было другое.

Был солнечный день. Я шел к дому, где родился и вырос, где прожил первые двадцать пять лет, - желтый четырехэтажный дом, поставленный углом, внутри которого разместился мой двор - мой первый мир.

Я прошел его довольно быстро, двор, быстрее, чем хотелось бы: ведь я здесь так давно не был, погулять бы тут, посидеть на скамеечке в сентиментальном расслаблении, - но задерживаться я не стал, не пожелал привлекать к себе внимание из окон. Вероятно, что-то меня уже смущало тут.

Я вошел в свой подъезд, поднялся по ступеням и без колебаний позвонил. Ждал спокойно.

Дверь открыл мой сосед. Видимо, надо сказать - бывший: ведь я уже много лет не живу в этой квартире и, что самое главное, сосед давно умер. Мне это известно, и все же... Дверь мне открыл сосед.

Я не удивился - когда вот так приходишь, то бываешь готов ко всему - но смотреть ему в лицо мне не хотелось. Покойник. Что хорошего увидишь в его лице?.. На нем было "трико" - замызганные хлопчатобумажные штаны с резиночками внизу и плетенки на босу ногу. Обвислая майка, разодранная под мышкой. Дряблая подмышка, при виде ее хотелось зажать нос, Он и при жизни-то был неопрятен. Пил.

Сосед, ворча, отворачивается и делает шаг назад, я, осмелев, взглядываю ему в лицо и - ничего. Обычное лицо. Морщинистая щека, ухо пельменем, глаз хмурится неодобрительно. Живой. Ходит. Слава богу. И тут вдруг мне становится ясно, что
это я вернул ему лицо. Пустяковые слова, произнесенные мной, пустая формула вежливости - "Прошу прощения" - вдруг оказались магическими! Способными если не воскресить покойника, то по крайней мере защитить от него, избавить от вида его мертвого лица.

В кухне тотчас отозвался голосок. Послушная девочка соскочила откуда-то там на пол и побежала по коридору. Я оторопел. Об этой внучке я ровным счетом ничего не знал, она родилась без меня, наверняка была жива до сих пор, но как она будет выглядеть в этом моем сне, после всего предыдущего, я вполне мог предположить. В смятении я отскочил вглубь коридора и закинул голову вверх - электросчетчик, ага, а я - ревизор: киловаттчас, оборот диска, сделано в СССР... Девочка стояла за моей спиной и разглядывала незнакомого дядю. Сделано в СССР, оборот диска, счетчик однофазный... Девочка не уходила. Моя досада быстро сменялась ужасом: что там сзади, кто там?! Что замышляет?! Ведь вот стоит молча и что-то такое накапливается между нами!

"Прощения..." - прохрипел я, уставившись на счетчик. Выждал время и покосился через плечо.

Очаровательная малютка, рыжая-рыжая, конопатая, стояла, палец во рту, и изучала, меня желтыми глазами. Я обессиленно улыбнулся ей - она попятилась и убежала. Меня шатнуло к двери.

Да не к той, не к той двери! Не к выходу, а к двери в нашу комнату, бывшую нашу. За ней стрекотала швейная машинка моей матери. Рука сама отворяла дверь...

Так. Я, кажется, понял смысл происходящего. Сейчас я должен буду войти, глаза долу, и попросить прощения у матери. Ну что ж, я не против, дело привычное. В общем-то правильный сон, поделом. Такой свиньи, как я, в целом свете не сыщешь. Я, насупившись, решительно шагнул к замолчавшей машинке.

"Прощения. Честное слово..."

На меня смотрела жена.

Черт знает что! Этой-то что здесь надо?

Я не упал. Это был бы выход, а выхода мне уже, как видно, не полагалось. Я зажмурился и еще зажал лицо ладонями - как будто это могло что-то изменить...

Она висела у меня на шее и болтала ногами. Пятки у нее были маленькие и розовые, лодыжки худые. Коленками она доставала траву, - совсем уже большая выросла... Мы кружили с ней на лугу, она карабкалась на меня, как на дерево, и я охотно превращался в дерево - шумел ветвями и выпячивал грудь, самым древесным образом не принимая детские ласки... Она устраивалась у меня на шее, свесив длинные ноги, и я держал их, как два букета, и скакал через луг: теперь я был конь. Она накрывала мне голову подолом своего платьица и хохотала, а я сердился и кричал, что ничего не вижу и сейчас мы упадем. И мы действительно начинали падать, падали - и всякий раз в полуметре от земли взлетали невредимые. Я запыхался и взмок: три года назад такая акробатика давалась мне легче, - она же ничего не замечала. Она визжала, ухватившись за мои волосы, и требовала: "Еще! Еще!". Сцепив зубы от боли, свистя легкими, я послушно валился на бок, крепко держа ее за ноги, едва коснувшись травы, силой возвращался назад и тут же валился на другой бок или приседал резко - она была в восторге. А я - в полуобмороке. Я был на пути к прощению. Такая епитимья.

Волосы ее были золотыми, а глаза синими. Она опять жила, лила вокруг свет, и я спохватился вдруг, что не произнес каких-то слов, но каких и зачем - вспоминать уже не стал... Сны, счастливые сны, безотказная память им только вредит...