<...>
Crescendo

Если аккуратно снять верх Дома с Глобусом, то можно увидеть соты. Они в любое время дня и ночи кишат людьми - клиентами, по прихоти которых каждая ячейка гигантских сотов с помощью гипсокартона и кое-какого пластмассового реквизита оборудована под злачные места всех концов света. Вот - русский зал с куплетистом в канотье и фальшиво рыдающими цыганами, стены украшены позолоченной лепниной и милыми в своей наивности монархистскими лозунгами, в штате - два хулигана и вышибала; вот - японский ресторанчик, куда надо заползать на четвереньках через дырку, сняв предварительно у порога башмаки, чтобы, попив эрзац-сакэ и повалявшись на поролоновом татами с очаровательной гейшей из Узбекистана, не найти башмаков и почапать домой в одних носках; вот - ковбойский салун: тир и спортзал "Летающая табуретка", виски и банджо - настоящие; а вот - гостиная герцога Мальборо со скелетом в платяном шкафу и ужасными привидениями, влетающими через камин ровно в полночь.

Илья Самосадов сидел в 279-м нумере и мучил кота.

Нумер назывался скромно - "Станционный буфет образца 1978 года" и был обставлен соответственно. Алюминиевые легкие столики, алюминиевые стулья с фанерками, алюминиевые вилки с заплетенными в косичку зубьями. Тараканы и кот Боря в реквизите "буфета" не числились, привлеченные обстановкой, они пришли сюда сами. Кот поначалу был дурного нрава, но его вскоре кастрировали, и он стал невероятно толстым и абсолютно лояльным к забавам посетителей.

- Бо-оря. - Хмельной Самосадов, откинувшись на стуле, держал кота за хвост и покачивал, как кадилом, над самым полом. - Ты отчего такая сволочь, а? Ну-ка, скажи быстренько. Ты отчего такая дрянь?

Посетителей, кроме Ильи и Надежды Разуваевой, тридцатилетней женщины в прожженных табаком брюках и со стрижкой, было еще трое. За столиком у окна цедила дешевый вермут и обнималась парочка: длинный худой негр с раскосыми глазами и беленькая школьница в маминой бархатной накидке с капюшоном. В углу отсутствовал Вова Корытов, его Илья знал давно - безработный лабух, черная кость, большой негодяй и распрекрасная душа одновременно. Вова сейчас находился в глубокой внутренней эмиграции, в потаенных чертогах своей изумительной души, а все его негодяйство было брошено, как бренный скарб, снаружи - нам: он сидел на полу, уткнувшись головой в угол, и писал грифельком на стенке гадости про Надежду и Илью. По щекам его градом катились слезы - конденсат пылкого духа на стылой оболочке оного.

- Боря - парази-ит. Ты почему мне все позволяешь, а? Ну-ка, говори.

Кот молчал. Прижав уши и зажмурившись, мотался он вниз головой, и равнодушие его было беспредельным.

- Какой странный тип, - говорила Надежда Разуваева, алчно всматриваясь в скорбную груду Вовиной плоти в углу. Она была писательница - собирательница "странных типов". - Какой странный тип, - толкнула она Самосадова, словно приглашая на трапезу, но тот, сытый, развлекался с котом.

- Недавно читала Леонгарда "Акцентуированные личности", - погнала Разуваева Илье "типов" оптом. - Там - всё. А "акцентуированные" - значит, сильно сдвинутые на каком-нибудь пункте. Все великие люди - акцентуанты.

- Ты, наверное, меня презираешь, сволочь, - ласково потряхивал кота Илья. - Ну давай, давай, обнаруживайся...

- А самое интересное, слышишь, Илья, да брось ты его! - демонстративный тип, или истерический. Все артисты - демонстранты.

- А все артистки - истерички.

- Да нет, я серьезно, это по науке. У них знаешь что - у них много внешних эффектов, вот у таких людей, и малая глубина переживания. Это не от хитрости, это просто такая особенность психики.

Илья со стуком бросил кота. Тот подобрался, закруглил хвост - и уснул.

- И я думаю знаешь что? - продолжала довольная Надежда. - В театре вообще выживет только демонстрант. Иллюзия "полной самоотдачи", до дна, а дно-то - вот оно, у демонстрантов оно у самой поверхности! Будь оно глубоко, он бы из образа не вышел! А? Хи-хи! И в психушку!

Илья поглядел исподлобья и деланно зевнул.

- Ты чего такая умная?

- Да иди ты, - кокетливо отпихнулась от него Надя.

- Шпионишь за мной! - вдруг разъярился Самосадов. - Никаких внешних эффектов у меня нет, ясно тебе! И никаких иллюзий я вам не строю! Я там, куда вас веду! Я уже там, да! Давай! Давай меня в психушку!

- Илья! - испуганно вскрикнула женщина.

Над кассой поднялась крашенная пергидролем прическа.

- Мальчики, девочки, заканчивайте, закрываем! - спросонья выдала буфетчица с отпечатками кассовых кнопок на лбу и вновь уронила голову - касса выбила "СПАСИБО".

- Всё подлинно! - прогудел басом в ее сторону Самосадов и отвернулся ото всех.

Надежда перевела дух.

- Как ты мог подумать, что я о тебе? Да я и в мыслях... Да ты и ни в какие типы не вместишься.

- Ты поможешь, - оскалился Илья. - И ни из каких образов мне выходить не надо! Некуда. Все у вас тут оплошные образы - втирание очков (Разуваева кивала). Нацепил железячку на грудь - можешь войти вот в эти двери, расчесал волосы на пробор - можешь сесть на этот стул. А сломалась железячка или украли расческу - подохни. Метафизики. Изощряете ум для тотального блефа и называете это прогрессом цивилизации. Само собой, всем приличным людям место - только в вашей психушке. Вова, - позвал он, - хочешь талончик на колбасу?

Вова Корытов зашевелился в углу протестующе, но потом подошел боком, как ворона, и проговорил с сосредоточенным видом:

- Хочу электронный микроскоп.

- Шиш тебе, - спокойно ответил Самосадов.- Перебьешься.

Вова покорно отчалил.

- "Микроскоп"! - восхитилась писательница. Она вытащила клочок бумаги и карандашиком записала на память. Потом повертела клочок и, что-то прочтя с другой стороны, спросила: - Илья, а "фонарь" - это что, нотный знак?

- Фонарь - это на столбе, светит, - оскалился Самосадов. - Еще под глазом бывает.

- Нет, я серьезно, играть "от фонаря" - значит, импровизация. Выходит, есть такой нотный знак, да?

- Да что ты там все пишешь, - Самосадов отнял у нее бумажку, скомкал и швырнул через плечо. - Давай лучше выпьем. Глубина переживания, ффэ...

Они выпили. Самосадова повело. Набычившись над стаканом, он забубнил:

- Все дураки. Переживают они. Своё надо иметь! Свою реальность создавать. И жить в своей реальности, собственной, а не мучиться в чужой.

- Ага, ага, вот и я тоже, я ведь раньше про себя - ну ничего не знала. Я ведь раньше, ну что, ну вот в кино да по комиссионкам - а в этом, оказывается, есть смысл!

- И тогда я создал "Комиссию мысленного участия", - не слушая ее, продолжал Самосадов, - ну, в смысле: мы со Штайном, - так я тебе честно скажу: я тогда и не надеялся на подъем, на такой вот успех. Нам сейчас нельзя остановиться никак!

- А когда я узнала тебя, Илья, - гнула свое Надежда, - я все про себя поняла. Ведь комиссионка - это чужие платья, это чужие судьбы, это... это собрание душ на одной вешалке. Вече! КОМИССИЯ! А? Понял, да? А кино, кино - это карма в образах. Она сдвигает меня, акцентуирует. Знаешь, какой толчок дают мне комиссионные, например, босоножки! И главное - чтобы они были запятнанные, крепко поношенные другим - понимаешь, другим! - человеком. Я перевоплощаюсь в него!..

- Потому что это еще не верх - вот в чем крокус. Вижу вершину в голубом сиянии - я покорю ее! Овладею!

- ...Перевоплощаюсь - принимаю чужую карму. А это опасно, Илюша, это можно сойти с ума. Но - принимаю. Знаешь, почему? Я скажу тебе. (Она понизила голос.) Потому что так я ухожу от своей кармы. Она у меня того, с дефектом. Понял, да?

- Я оплодотворю ее... У нас с Ней будут Новые Дети, не похожие на вас... Вы все канете в майю... Вова... Вова!

В этот момент распахнулась дверь, и на пороге возникли Гарик и Сварной Жека. Гарик взмахнул дирижерски и запел могучим басом:

- Покроооем Кры-шу мииира!.. Ну давай, чего ты! - толкнул он локтем странно сдержанного Сварного.

- Женька! - вскрикнул обрадованно Самосадов и пошел к Сварному, роняя стулья, обниматься. - Женик, как хорошо, что ты пришел, меня тут все обижают, говорят, что я - актер и меня в дурку надо...

Разуваева сокрушенно заохала. Косому негру стало неуютно в "буфете", и он покинул его с добычей под мышкой. Друзья сели за столик.

- Ну вот, как раз четверо. А мы-то с Надеждой думаем-гадаем: что это у нас стол какой-то - разомкнутый. Надин, тащи стаканы, чего ты. Давай... Давай... За Папу Штайна - он наша надежда. А ты, Надежда, сегодня будешь Папа Штайн! Во даю...

- За Маму Штайн!- заорал пунцовый от выпитого Гарик.

- Ура, - согласился Сварной.

- Ой, как я люблю вас, мужики! - растрогалась от всего Разуваева. - Вы - гениальные пьяницы, вы - пьяницы от бога! Вот когда вот так вот тесно, кружком, - да за это можно все... А я... Ну почему я такая баба! - и она зарыдала.

Ее стали ободрять, бить по плечам, звать "Мамой", класть на шею кота. "Музыка!" - кричал в сторону кассы Гарик. "Мальчики-заканчивайте-закрываем", - бац! - "СПАСИБО". "Вова, иди к нам! Смотри, как у нас Хорошо!" - "А электронный микроскоп у вас есть?" - "Конечно! Налей ему, Гарик! Тебе какое увеличение?" - "Мне не надо увеличение, мне надо микроскоп"...

Вскоре Разуваева уснула прямо на стуле, свесив стриженую голову на грудь. Между прядями волос зябко белела кожа. Стало тихо.

- Музыка, - вяло скомандовал Гарик. Ему не ответили.

Сварной Жека приложил часы к уху и стал не спеша их заводить.

- Ну, ты чего такой кислый? - тряхнул его за плечо Илья. - Эй! Не в то горло попало?

- У него предчувствие, - наябедничал Гарик.

- Что - тошнит?

- Что мы скоро сгорим.

Самосадов ухмыльнулся, но как-то странно - рот его некрасиво поехал на сторону, видно было, что он пытается как-нибудь сострить, но у него не получается. Наступила нехорошая пауза, не пауза даже, а прореха, которая стремительно расползалась и выказывала нечто непредусмотренное: сперва она была никакая, потом - комическая, потом - странная, потом - пауза умолчания о чем-то любопытном, вскоре - о важном, о чем-то серьезном, даже грозном...

- Чего? Чего? - завертел головой Гарик. - Что за лажа? Илья, что он сказал? Что ты ему сказал, Жека?

Похоже, он что-то пропустил, и не сейчас, а давно - начало какой-то непонятной ссоры, которая вовсю уже полыхала в убийственных, ни с того ни с сего, взглядах Ильи. Он был в бешенстве. Сварной, напротив, сидел весь расслабленный, отталкивающе трезвый, и смотрел устало в сторону - не прятал глаза, а просто - скучал: пожилой человек и здесь - случайно. Неприятно удивленный этим его видом Гарик вновь перевел глаза на Илью. Что-то он опять пропустил - Самосадов был теперь подчеркнуто спокоен. Ухватив твердой рукой стакан, он выплеснул вермут себе в рот, погонял его там со стороны на сторону, проглотил и громко выдохнул, распустив мокрые губы.

- Ну, что? - весело и с вызовом спросил он у Гарика.

- А?..

- Ты что такой потешный?

- Чего-о! - возмутился Гарик.

Но Самосадов на него уже не смотрел.

- А ты зачем детей пугаешь? - внушал он Сварному, напряженно выискивая что-то у него в лице. - Нехорошо это, нечестно, интриги, ты приди и мне скажи. Ладно? А, Жень? Ладно? - настойчиво пробивался он сквозь отчуждение Сварного, тормошил его, искал контакта, как хвост у кота Бори, - и не находил.

- Ну что-о ты такой вялый, а? - тянул он. - Ну-ка, скажи быстренько - устал? Гарик надоел? Вы где сегодня были, кто тебя так? Ну ладно, поедем, отвезу тебя домой...

- Да, пора. - Сварной засобирался.- Мне завтра на работу.

- Вот именно... Стоп, на какую работу? Ну-ка, сядь, сядь...

- Илюш, ну я же предупреждал еще давно...

- Что предупреждал?

- Что я к вам, в "Комиссию", только на две недели. Пока отпуск.

- Та-ак. - Самосадов, улыбаясь, откинулся па спинку стула. - А теперь что? Обратно в бойлерную?

Гарик с размаху шлепнул себя пятерней по бритой голове и весь затрясся от смеха, всхлипывая и утираясь.

- Такие ваши творческие планы? Ты чем его поил, негодяй?

Гарик мотал головой, накрывшись ладонью, и хрюкал. Сварной Жека вздохнул с сожалением, потом улыбнулся Самосадову и сказал:

- Ты только не волнуйся, Илюш. Мы же еще на берегу договорились.

- Да ты что, спятил! - взорвался тот. - А мы?! У нас же поездка!

- Да! - сразу перестал смеяться Гарик. - Какого хрена!

Сварной пожал плечами:

- Мы ведь хорошо вчера отыграли. Давайте останемся друзьями.

- Цену набиваешь... Перед поездкой... - зашипел Самосадов. - Не знал я, что ты такая сволочь...

- Поделите мои деньги на всех. Мне пора. Сварной поднялся и пошел к выходу.

- Эй-эй-эй! - Гарик бросился за ним вдогонку, зло цапнул за плечи, развернул...

Евгений смотрел ему в лицо не мигая, без вызова - грустно:

- Гарик, милый, почему я не могу просто - прийти и уйти?

Воцарилось молчание. Гарик оглянулся на Илью.

- Погоди-ка, - вскочил тот, - погоди, погоди... Давай еще две минуты, сядь, ну, две минуты можешь ты?.. Мы же хорошо сыгрались? Хорошо. Отлично! Зачем тебе уходить? Тебя взяли - понимаешь ты? -тебя взя-али, ты гордиться должен. Успех, башли, поездки - и не просто так, а с миссией! - да пусть он идет, Гарик, на его место придут сто человек! Нет, я не понимаю вот этого: "прийти и уйти" - как это?.. Или так: лошадей из металлолома поваял, в кроке поболтался, теперь что - фигурным катанием займешься? А товарищи погибай? Нет, ну что тебе не нравится-то? Да одевайся ты как хочешь, живи как хочешь, не хочешь пить эту гадость - не пей! Будешь нам пример, может, и мы бросим... Вечерами свободен: концерты будут редко - мы не жлобы, у нас идея. Ты искал кайфа - ну, интересовался, да? - так он впереди! Это будет не кайф, а - К А Й Ф! До неба. Что?

Они глядели в глаза друг другу.

Евгений смеялся безмятежно.

- Тебе уже легче? - с искренней заботой спросил он. - Правда ведь?

Илья опешил. Но быстро собрался и спросил решительно:

- Будешь со мной работать?

Евгений ответил не сразу. Коротко глянув на Илью, он вздохнул удрученно - тот ждал. Тогда он заговорил, медленно подбирая слова:

- Ты... страшно ошибся, Илюш. Во всем. Спроси, что тебе делать, - у меня или вот у этого стакана... Или даже вон у кота Бори... Просто спроси - это много. Спроси шепотом: "Что же мне делать?" - и тогда, быть может, спасешься...

- Да он псих! - заорал Гарик.

- Не будешь, значит. - Самосадов повернулся к Гарику. - Ну все, Гарик, конец твоей карьере. Больше ты не крокер, а так - лабух безродный, вроде этого вон - в углу.

У Гарика по-детски свело губы:

- Кук это?..

- Дай ему в глаз, - распорядился Самосадов. Гарик, наливаясь обидой, начал подниматься из-за стола:

- А еще с мамой моей на кухне сидел...

Сварной не торопясь протянул руку и положил ее увесисто - отечески - Гарику на плечо. Но тот не вспомнил давешний случай в подъезде, не узнал р у к у, а почувствовать ее заново был не в состоянии - размахнувшись (Илья: "Ну же!"), он въехал кулаком точняк в лицо своему другу - но как-то странно провалился рукой и всем телом, не встретив сопротивления. Загремел стол, посыпались и захлопали стаканы, хрипло закричала придавленная крокером Надежда, засвистел в четыре пальца лежащий у плинтуса Вова... Буфетчица вынула из-под кассы фуражку с кокардой, натянула ее на глаза и, карательно ликуя, выступила из-за стойки с резиновой колбасой в руке.

<...>