Владимир Киршин

ВЕРШИНА

Фантастический рассказ

12 сентября Дмитрию Сергеевичу исполнилось четыре года. Это было необходимо отметить. Вечером по дороге домой он зашел в универсам, купил там жареную курицу, хлеба, бутылку сухого вина и пистолетик с пистонами — для смеху.
Придя домой, он разогрел курицу на сковородке, воткнул в ломоть хлеба четыре свечи и налил себе вина. Потом спохватился, вытащил из шкафа свежую сорочку, переоделся, причесался и сел к столу.

Дмитрию Сергеевичу исполнилось четыре года. Предыдущие тридцать два он не считал и думать о них не хотел. Их не было. Кто-то суетился, лгал, дрожал, пыжился — кто-то, но не он. Его тогда не было. “Еще бы имя себе другое взять, хотя бы для внутреннего употребления...” — думал он. Но вот уже четыре гола примерял он себе чужие имена, выдумывал небывалые — ни одно не подходило. Это оказалось самым трудным — выбрать себе имя. Кому другому — пожалуйста, с ходу, а вот себе... Так и ходил пока в Дмитриях Сергеевичах.

Сегодня у него день рождения. Четыре года назад прежний Дмитрий Сергеевич скончался после длительной и мучительной агонии. Но из него сумел выкарабкаться новый человек. Этот новый с удивлением, но без страха, оглянулся сегодня с безопасного расстояния на т о т день, осторожно тронул давно заживший рубец, испытав при этом щекотный отзвук позабытой боли, и улыбнулся торжествующе...

Вечером на свой этаж Дмитрий Сергеевич восходил, как на Голгофу. В квартире был тарарам и какой-то посторонний мужчина в шарфе. Дмитрий Сергеевич сипло поздоровался и снял ботинки. В носках прошел в спальню. Там Лизунчик, срывая ногти и что-то шепча, застегивала “молнию” чемодана. Застегнула. Чемодан подхватил гражданин в шарфе, Лиза грохнула ключами об стол и исчезла навеки.

Дмитрий Сергеевич остался один. Руки почему-то пахли рыбой. В кране воды не было.

Наступила та самая черная минута, которую он предвидел уже давно и мысль о которой пугала его до беспамятства.

Дмитрий Сергеевич выбрался из дому и побрел по направлению к гастроному. Но напиваться с горя он по дороге раздумал. Он представил, как наутро у него будет болеть весь организм, как от жестокой рвоты у него будет трещать и лопаться в груди — вместо этого он пошел и... подстригся. Почему? Зачем? Этого Дмитрий Сергеевич и сам не понял. Но только он вышел из парикмахерской, как теплый ветерок пробрался сквозь прическу и коснулся ласково каждой клетки его кожи. Дмитрий Сергеевич ощутил восхитительную пустоту в голове, необыкновенную легкость в теле и понял, что он будет жить, и не как-нибудь, а лучше всех.

Умиление и покой вдруг наполнили его издерганную душу. Как ребенок, нарыдавшись досыта, вдруг успокаивается и засыпает, так неожиданно успокоился Дмитрий Сергеевич.

Медленно прошелся он по улице, боясь спугнуть благодать, и вернулся в свое разоренное гнездо. Там он собрал и выбросил в мусоропровод оставшиеся Лизаветины вещи, переставил всю мебель по-новому, потом вполне серьезно сотворил молитву непонятно кому, лег и уснул с улыбкой на устах.

Выбросить чуждые вещи из квартиры было гораздо проще, чем вытряхнуть из головы мысли о Лизе. Но до чего могут довести бесконечные воображаемые споры с предательницей, когда нет возможности бросить ей в лицо всю кипу обвинений, все горькие упреки и палящую брань - и еще мало; когда хочется зарыться лицом, распухшим от слез, в ее платье, или с диким криком ударить побелевшим кулаком прямо по ее лживым глазам... — до чего это может довести, Дмитрий Сергеевич уже знал. Поэтому он строго-настрого запретил себе всякие мысленные обращения к бывшей супруге, жалостливые монологи и т. д. Лизаветы для него больше не существовало.

А если она все же посещала его во сне, Дмитрий Сергеевич поспешно просыпался и громко и внятно произносил как заклинание все четыре матерных слова, которые знал, в произвольном порядке. Помогало.

С работы Дмитрий Сергеевич уволился на следующий же день, не дожидаясь, пока грянет гром, вызванный результатами рейда. Шеф препятствовать не стал, имея в виду какие-то свои соображения.

На новом месте — в СПНУ “Варяг”, куда Дмитрий Сергеевич устроился переводом, — вхождение в новые служебные обязанности занимало у него все свободное время, от частых командировок Дмитрий Сергеевич не отказывался, радуясь смене впечатлений и своему независимому положению командированного.

Гуляя по улицам чужого города или раскинувшись на гостиничной койке, Дмитрий Сергеевич наслаждался одиночеством. Его умиляло буквально все вокруг: и автографы постояльцев на дверце шкафа, и болезненное высокомерие обслуживающих барышень, и его отчужденность от горожан, сосредоточенно бегущих по улицам, и то, что все имущество его умещается в карманах и нет на душе груза обид и памяти о прошлой жизни... Радоваться пустякам стало излюбленным занятием Дмитрия Сергеевича.

Бдительно следил он за колебаниями своего настроения, не позволяя себе распускаться, и постепенно достиг в этом деле автоматизма: от всех внешних неприятностей он спасался, замыкаясь в себе, а, от внутреннего дискомфорта — спешил на улицу “наблюдать толпу”.

К примеру, ругает его начальник (с каждым начальником такое случается), крепко ругает, а Дмитрий Сергеевич его не слушает, чтобы не волноваться, и пальцами левой ноги старается кукиш сложить. Кукиш не получается, на лице у Дмитрия Сергеевича написано искреннее огорчение — начальник скоро смягчается и, вытащив из кармана валокордин, отпускает осознавшего с миром.

Или — нахамит продавщица в магазине, а Дмитрий Сергеевич быстренько вообразит себя инопланетянином, и станет ему смешно и жалко продавщицу... И так далее.

Любимым упражнением его стало “расслабление”. В любой момент, в любой обстановке он научился расслаблять мышцы лица, а затем и всего тела. Ему даже казалось, что сердце начинало биться ровнее и тише.

Конечно, Дмитрий Сергеевич знал, что эти упражнения называются аутогенной тренировкой, но он им дал свое название — “психокультуризм”. Культивировать собственную психику в заданном направлении, стать атлетом духа, уметь “включить” по желанию любую эмоцию, “поиграть” любой мышцей своей души — стало целью Дмитрия Сергеевича.

Люди распущены в своих эмоциях и оттого несчастны — к такому он пришел выводу. Десятки, сотни разнополярных импульсов одновременно командуют человеком, разрывая его на части, он мечется, уступив одним командирам, кается перед другими, обещает исправиться — и снова лжет, выдумывает оправдания, “обстоятельства”, чтобы смочь уважать себя. И не может, так как все про себя знает. И делает счастливое лицо, и скачет, как Труффальдино из Бергамо - слуга двух (не считая тыщи собственных бесов) господ...

Мир таков, каким мы хотим его видеть. И потому человек, оседлавший свою психику, управляющий своим восприятием в самом полном смысле слова, способен править миром. Точнее, отражением этого мира в себе. А это, в конечном счете, одно и то же.

Итак, психокультурист Дмитрий Сергеевич поставил перед собой конкретную цель и с увлечением устремился к ней.

Начал он с учета эмоций.

Все эмоции в течение дня им мысленно регистрировались, оценивались по десятибалльной шкале и суммировались с учетом знака. Например:

— на улице прекрасная погода, захотелось петь: + 2 балла;

— красивая девушка взглянула, возникло чувство уверенности в себе: + 1 балл;

— шеф анекдот рассказал, хохотал до слез: + 6 баллов;

— машина грязью обрызгала, захотелось камнем запустить: - 5 баллов;

— и так далее.

Поначалу Дмитрий Сергеевич путался в этой бухгалтерии, но буквально через несколько дней привык настолько, что в любой момент мог сказать, в “плюсе” он сегодня или в “минусе”, и на сколько.

Появился спортивный азарт. Получив пачку отрицательных эмоций, Дмитрий Сергеевич целенаправленно разыскивал вокруг и внутри себя положительные, раздувал их до нужных баллов и тогда успокаивался.

Результаты не замедлили сказаться. Изо дня в день смакуя разнообразные удовольствия жизни и игнорируя неприятности, Дмитрий Сергеевич забыл, что такое дискомфорт, отношение к нему сослуживцев переменилось: если раньше его сторонились, чуя в нем неудачника, то теперь тянулись к нему, заглядывали в глаза.

Но это была всего лишь норма, этого Дмитрию Сергеевичу было мало.

Он пошел дальше, тем более что убедился в главном: одно и то же событие у одного и того же человека может вызвать разные по силе эмоции — значит, в принципе возможно вообще не заметить, никак не воспринять ненужное событие и, напротив, возможно внушить себе любую выдумку и всерьез ощущать ее истинность.

Он уезжал за город, где его никто не мог видеть, и там, устроившись на пенечке, вызывал в себе разные чувства одно за другим.

Он то плакал от жалости, глядя на шнурки своих ботинок, то хохотал над обыкновенным муравьем, то наливался бешеной злобой к невинной ромашке и, хрипя, топтал ее каблуками, сатанея от самой бессмысленности и беспричинности злобы.

Разреветься тоже не составляло труда, а вот веселье долго не получалось. Оскалившись, Дмитрий Сергеевич крутил головой, играл глазами, хихикал, ему становилось противно, потом омерзительно, потом тоскливо, и, лишь когда улетучивались последние остатки собственного достоинства - вот тогда он вдруг начинал хохотать. Ему делалось легко и весело. Всхлипывая от смеха, он валился в траву и затихал в изнеможении.

Понемногу Дмитрий Сергеевич научился вызывать всевозможные чувства без их внешних проявлений. Он часами сидел за столом у себя дома с остановившимся взглядом, и только по цвету его лица можно было догадаться, что же он испытывает — смертельный ужас или гнев.

Не все пока получалось у Дмитрия Сергеевича. То его накрывала с головой гигантская волна, вышедшая из-под контроля разума, крутила его, тащила по дну, обдирая ему бока, и выбрасывала наконец на берег полуживым. То он никак не мог собраться — особенно по утрам, среди будничных забот, — и его глодала унылая расплывчатая тоска.

Кроме того, у Дмитрия Сергеевича была запретная область мыслей — Лизавета... Он остерегался даже приближаться к пей. Но иногда, в минуту гордого упоения могуществом своего духа, он думал: “Жаль, что она не знает меня таким”, — и тотчас мрачнел, ибо понимал, что сама эта мысль есть свидетельство неполноценности его могущества.

Но пришло время, и он ворвался в Лизаветино царство. Верхом на любимой Злобе, закованный в доспехи из дюймовой самоуверенности, он крушил образ Лизунчика двуручным тяжким гневом.

Он плющил обиды сапогом, и они лопались и растекались вонючими кляксами.

Он таскал за волосы бесстыжую девку — Любовь, дивясь своей былой преданности этой шлюхе.

Он бился три дня и три ночи с чумной Ревностью — сцепившись в жаркий клубок, они визжа катались по земле, по лужам слез, соплей и крови, гремя обломками доспехов, отплевываясь от клочков рыжей душной шерсти, разрывая друг другу щеки, выдавливая глаза. Когда у обоих иссякали силы, они затихали, не разжимая объятий, и с хрипом дышали, пока кто-нибудь не начинал все сначала...

Он победил. Армия монстров, не получив подкрепления, частью была уничтожена, частью перешла на сторону победителя. Виват!

Допив вино и разделавшись с курицей, Дмитрий Сергеевич задул оплывшие именинные свечи и встал из-за стола. Он снял парадную сорочку, покачал в задумчивости дверцу шкафа и не спеша разделся донага.

Он прошелся по квартире, расправляя освобожденное тело, и лег на пол лицом вверх.