Ирина Христолюбова

... А над нами херувимы песенку поют

Начало зимы 1942 года я запомнила не войной. Мне было три года. Я была резва, капризна, толстощека. Жизнь мне доставляла радость, я не знала, что такое смерть. Даже в сказках умершие красавицы оживали.

Когда я стала взрослой девочкой с какими-то понятиями о жизни и смерти, мне рассказали, что в начале зимы 1942 года отца уже не было в живых, хотя мама все ждала весточки от него. Помню, она мне пела колыбельную (потом ее забыла даже мама), а я запомнила немного: "Там война идет святая, кровь людскую льют, а над нами херувимы песенку поют".

Надо мной пели херувимы, и, видимо, оберегали мою жизнь для чего-то. Для чего? Наверное, ни для чего, просто для жизни. Потом они улетают, но мы не замечаем когда.

Тот день, когда буднично и просто чуть не оборвалась моя жизнь, как ни странно, я помню хорошо. Приехал Игорь, мамин племянник, мой двоюродный брат. Он только что окончил институт, уходил на фронт, и это были прощальные дни.

Помню, мы идем по улице Пижанки, падает легкий снег. Пижанка, наше село, стоит на горе. На самой высокой точке - Дом культуры, двухэтажный и величественный. Потом при ремонте второй этаж снесли, и Дом стоял, как ощипанный цыпленок. Но тогда Дом культуры возвышался вместо церкви.

Все это для повествования не имеет значения. Просто я до сих пор помню, как в фильмах Тарковского: мама вдалеке в длинном черном пальто, и Игорь тоже в длинном черном пальто.

Когда я мчалась на салазках, то оглянулась и увидела, может быть, впервые: они стройные, высокие, в черных пальто стоят на фоне нашего Дома культуры.

Они стоят, а я уже мчусь вниз, схватившись за салазки. Резкий ветер хлещет в лицо, но я в восторге. Меня охватывает скорость.

Внезапно салазки выскочили из колеи и вылетели на другую дорожку. Игорь привязал меня к салазкам. Мама не хотела, чтобы меня привязывали к салазкам. Я тоже вначале не хотела. Никто ни на чем не настаивал. А потом настояла я. Ныла, чтоб меня привязали. Вот Игорь и привязал. Хорошо, если б я свалилась, а не была единым целым с салазками, как снаряд. Я неслась на огромную бочку, которая стояла у магазина. Когда я выросла, магазин "Дежурка" по-прежнему был, и по-прежнему стояла там огромная деревянная бочка то ли из-под кваса, то ли из-под пива.

А тогда я неслась на эту бочку. У меня не было ни сил, ни толку, чтобы свернуть. Мама с Игорем стояли на горе, оцепенев от ужаса. Так мне потом рассказывала мама.

Через много лет мы с Игорем шли по той же горке. И дети, как и тогда, мчались с горы на салазках. Устало поднимались в гору лошади с грузом на санях. И так же стояла бочка у "Дежурки".

Игорь, слава Богу, не погиб на войне и по-прежнему приезжал к нам то из Читы, то с Камчатки, то из Прибалтики - куда судьба заносила. А заносила она его в самые разные края. Пижанку и мою маму он не забывал. И вот мы встретились и шли с ним по заснеженной улице, болтали о том о сем и с улыбкой вспоминали тот день, когда черное крыло смерти пронеслось надо мной, но не задело. Может быть, херувимы не допели свою песенку. А может быть, Игорь спас меня.

- Нет, не я, - сказал Игорь. - Я уже не раз измерял эту дорожку. Ничего не получается. То есть я никак бы не успел. А вот успел. Я рванул, когда твоей маме стало плохо. Может быть, летел?