|
|
||||||||||||
|
|
|
|
|
|||||||||
|
Проза |
||||||||||||
|
|
|
|||||||||||
|
|
|
|||||||||||
|
|
|
Нина Бойко УКРАДЕННАЯ ВЕСНА – Танечка! Ты куда? Сходи к
«Тюринскому», продай тапки? – Мать вынесла дочери газетный сверток, и в
полутемной прихожей не видела, что девочка покраснела. – Рублей восемьдесят
проси. Они крепкие, из кирзы, такие сейчас не шьют. – Может, не надо? –– пролепетала Таня.
– Это память о дедушке, ты сама говорила… – Продай, что уж там. Денег нет, а они лежат. – Мам, не надо... – Ну, что ты заладила! На люди встать
боишься? Не бойся. Это раньше торгашей презирали, а теперь им самый почет.
Видишь, как у Тюрина губа выпятилась! Как у племенного барана. – Мам, не пойду, – заплакала дочь. – Ворованное, что ли, несешь?!
Это Тюрин всю жизнь воровал. Иду мимо его магазина и пионерский лагерь
наш вспоминаю. Мы, дети, саговой кашей
давились, а он, завхоз, тушенку
домой таскал. Наверно, всё еще той
тушенкой торгует. Иди, Таня, иди, все
равно что-то есть надо. У нас и на
хлеб уже денег нет. – А вдруг папка пришлёт? – Прислал! Эх, жизнь ты, жизнь!
Безработицу сократили: семья тут, а мужик за тысячи верст. Кто придумал,
самих бы отправить на эти вахты, чтоб от семьи рожки да ножки остались. Да
иди ты, Таня! – подтолкнула дочку к порогу. Глотая слезы, девочка вышла из дома.
Кругом лежали сугробы, и там, где они начинали таять, натекая лужами на
асфальт, за ногами тащилась грязь.
Зима в этом году отхватила половину весны. По календарю была середина
мая, а на дворе – март. В последние дни хоть солнце светило – и то уже было в
радость. Таня гребла ногами по размазанному песку, которым зимой подсыпали
дорожки, тоскливо смотрела по сторонам, и вдруг у одного из домов, близко к
фундаменту, увидела сверкающую на солнце
монетку! Золото! Как кошка, крадучись и оглядываясь,
начала пробираться к ней. Сердце
колотилось от страха, что кто-нибудь тоже заметит, что она не успеет, а если
успеет, то у нее отнимут! Вот,
вот… вот сейчас! Сколько же у людей денег! Вспомнился кошелек, набитый валютой,
найденный в прошлом году материной
подругой. Это был яркий цветок мать-мачехи. Не
дождавшись, когда стает снег, он выскочил к солнцу. Таня села возле него и заревела. Напротив, посреди тротуара,
остановились две женщины. Не обращая внимания на ее плач, одна убеждала
другую: – Мы живем в страшное время. Магнитопатология, геопатология, социум…
Если не принимать меры, мы все
погибнем. Моя дочь работает менеджером в секретной фирме, которая
торгует… – Не надо мне пищевые добавки!!! – Да какие добавки? Приставка к
мобильному телефону. Видишь, маленькая
«лепешечка»? Приложишь сбоку… – Не надо, я никому не звоню! – А тебе-то звонят! Ты подносишь телефон к уху, и на тебя
ужасные волны! А «лепешечка»… Таня, шмыгая носом, выбралась на асфальт, отряхнула пальто и
пошла к «Тюринскому». Встала под деревянный навес, построенный специально для
мелкой торговли, расстелила на лавке газету,
поставила на нее тапки. Рядом
женщины торговали картошкой, квашеной
капустой и солеными огурцами. – Мужчина, покупайте картошечку! ––
окликали прохожих. – Девушка,
капустки, капустки!.. Таня не знала, как ей тут быть! Народ
шел с работы, могли оказаться знакомые, – она, как затравленная зверушка,
вглядывалась в людские лица. А женщины расхваливали свой товар,
перебрасывались новостями, и Таня узнала, что «Тюрин за миллион отмазал дочь,
которой корячилось лет пятнадцать», что «сама
она тоже сидит на игле и скоро, наверно, загнется, как сынок у
Рафика Ахмадеева, крутого нашего бизнесмена», что «Валька уже
продает семечки по пятерке», – и о
многом другом. Когда мимо прошла
знакомая школьница, Таня с перепугу
присела: «Завтра же всем расскажет,
что я продавала тапки!» – Кто тут хозяин? –– послышалось над ее головой. – Я, –– обомлев, откликнулась Таня. – Сама
мастеришь? –– рассмеялся
мужчина, когда она опасливо поднялась. – Нет, это дедушке сшили. Новые тапки,
он ни разу не надевал. – За сорок возьму. – Нельзя, мама велела… – Ну, ну, –– он сразу же отошел. – Ах ты, хлыщ, перекупщик! –– окатили
его руганью женщины. –– Всё б за грош покупал да за рубль продавал! Но больше тапками никто не
заинтересовался, и Таня в отчаянии
провожала глазами прохожих. У нее мерзли ноги. Она стучала ими одна о
другую, ей до страсти хотелось домой, но знала, что мать рассердится, и
завтра снова отправит ее сюда. «Да еще не поверит, что тапки не взяли,
скажет, у подружки сидела, врешь!
Когда она сердится, всегда
такая несправедливая». Надвигался вечер, женщины стали
сворачивать торговлю. Ободранный кот, вымазанный зеленкой, прошмыгнул в открытую дверь магазина,
откуда выходил старик, нагруженный сумкой. Старик пошагал мимо Тани,
но, увидев тапки, остановился. – Откуда такой раритет, дочка? – Дедушке друг пошил, фронтовик, ––
Таня едва разлепила замерзшие губы. – А где он, твой дедушка? Тапки как раз на меня. – Умер. – Много ли хочешь? – Мама сказала: восемьдесят… – За столько и китайские теперь не
возьмешь. На, дочка, –– вынул из кошелька
две сотенные. – Да вы что! Мы же не спекулянты! Старик насильно вложил ей деньги в ладонь. – Не стыдись, дочка. Теперь честные люди все в таком положении. Воевал,
значит, твой дедушка? Вот и я воевал. Прямо со школьной скамьи оказался на
фронте. Раненым был, в Ленинграде в госпитале лежал… Они и не заметили, как пошли рядом. – Всё минует, – успокаивал Таню старик, –– всё наладится
потихоньку. Жизнь сама отторгнет, что ей мешает. А вот чего мне жаль, дочка, так это… моей и
твоей весны. НЕРАВНЫЙ БРАК Нарядная и уже готовая к выходу в
театр, Эмма Гавриловна едва дождалась мужа с работы. – Чего ты так долго? Опаздываем! – Авария была, взорвался баллон с
газом. Разнесло мастерскую. Прокопенко чуть не погиб, проходя мимо. – У вас все время что-нибудь
приключается! – Слушай, продай мой билет. Я страшно
устал. Милиции понаехало… Затаскают теперь, раз главный инженер. Я бы
поужинал и уснул. После стрессов спать хочется. – Ну да! Быстрей собирайся. И так
придется ловить такси. Юрий Петрович вздохнул, сходил в
ванную, побрился. Надел парадный костюм и, как приговоренный, пошел за женой. Когда они вошли в зал оперного
театра, уже заканчивалась увертюра. Отыскали свои кресла, сели. Испания,
Севилья, Кармен… Юрий Петрович смотрел
на сцену, пытался слушать певцов, но ничего не видел и не слышал. «Один баллон с газом –– это еще семечки. А
вот как взорвется шестнадцать цистерн! Газонаполнительная станция и не имеет
ограждения! Любой террорист подходи к
железной дороге, кидай гранату… Мало
их, дураков, что ли, смертников всяких? «Денег нет на ограждение». А куда они деваются, если ежедневная выручка миллионы рублей? Уйду я с этой работы! Не смерти боюсь: погибну, то еще ничего, но
если сметет половину города, а я вдруг
буду в командировке и цел останусь…» – Юра, Юра! –– подсунула ему жена
бинокль к глазам. – Посмотри, какой у
нее костюм! Он вздрогнул. – Да ты что, спишь, что ли? –
зашипела она. – Ты за этим в театр пришел?
Никакого стремления к культуре!
Ты же начальник, ты в высоких кругах вращаешься, ты должен
соответствовать! Юрий Петрович взял бинокль и уставился
на Кармен, которая пела, что сейчас станцует для своих друзей сегидилью.
Голос ее напоминал голос соседки Наташки. Наташка была поэтессой, и когда
напивалась от слишком долгого присутствия музы, заваливалась к ним в
квартиру, неистово голося: «У любви, как у пташки крылья, ее никак нельзя
поймаа-ать!.. Ааа-а!.. Люю-бовь!» От ее фиоритур у Юрия Петровича воспалялись барабанные перепонки. Но Эмма
Гавриловна варила для Наташки кофе,
слушала пение, а после того ––
стихи. Стихов у Наташки было сотни
четыре, и все она помнила наизусть. – Твой мужик никогда человеком не
будет! –– заявляла она. – В деревне вырос, деревенщиной и останется. Эй,
технарь! Куда спрятался? Съездил к родственникам-то? Сала привез? И брусники привез?! Ну-у! Тогда жарь и наводи морс. – Юра! Юра! –– схватила его за руку
Эмма Гавриловна. – Какой голос! Ах,
какой голос! Кармен пела: «У любви, как у пташки
крылья…» Он опять воззрился на сцену.
«Завтра наедет инспекция, и я не буду молчать! Хватит потакать алчности.
Взрывоопасный объект, и без ограждения! Сколько можно надеяться на авось? Все
выскажу! Пусть даже с работы уволят, выскажу. Я до прокурора дойду!..» Юрий Петрович едва дождался конца
спектакля. Но у раздевалки Эмма Гавриловна не
торопилась одеться. А всю дорогу к дому пилила
мужа: – В тебе совершенно отсутствует
тонкость чувств. Тебя не интересуют ни музыка, ни поэзия. Ты даже к природе
равнодушен. Как можно: идем среди лохматых
деревьев, переливов огней под темным пологом неба, вдыхаем бодрящий зимний воздух… а ты как
бревно! – Подожди, –– прервал он ее. –– Кто
это у нашего подъезда? Ба-аа! Лариса с Таней. Давно ждете? –– быстро подошел
к сестрам. – Не очень, но ждем. На сессию приехали. У Эммы Гавриловны вытянулось лицо:
снова, значит, у них окопаются! Могли бы
комнату снять, полно комнат сдается. Юрий Петрович взвалил на плечо
рюкзак, подхватил сумку, укорив
сестер: – К чему столько тащили? – Да мама опять настояла. Гусятина
вам, клюква, мед, белые грибы –– солили на костре, как вы любите. Вишенник
добавляли, чтобы запах дыма был
тоньше. А мед брали у Родиона,
у него честно. – Ну, спасибо! Эмма, это тот самый
Родион, который крышевал, отсидел; помнишь, я тебе рассказывал? Когда они вышли из лифта, все еще
разговаривая, на их голоса приоткрыла дверь поэтесса Наташка. – А-аа, родня ученая! Эмма, зайди на минутку. Эмма Гавриловна вошла к ней. – Ужасно! –– стала жаловаться на
золовок. –– Весь кофе у меня теперь выпьют.
Сидят по ночам за конспектами, и, видите ли, без кофе не могут. Но я же самый дорогой покупаю… –– развела руками. –
Быстро его сюда. Ну, как опера? – Эскамильо не понравился. – Ладно, иди за кофе, потом
расскажешь. Кстати! Слушай мое новое
стихотворение: Пришла любовь! И все
во мне запело, И все внутри рванулось в
облака! Нет для моей любви иных
пределов, Как только взгляд
твой и твоя рука. Я натыкаюсь на твои
глаза, Как мотылек на пламя в тихой ночи! О, как мой путь тобою
укорочен! О, как чиста моей
любви слеза. –
Супер! – Борис Рыжиков тоже говорит:
«Супер!» Он издал уже тридцать первый свой сборник. Подарил мне экземпляр. Подписал: «Гению от
гения». Такие стихи-ии, Эмма, такие
стихи! Сверкала,
перешептываясь, Висла. Над нею –– что в
Париже вечера! Луна скатилась с полотна Матисса И вытянула лик из-за
бугра… – Ладно, шуруй за кофе, будем пить,
я тебе почитаю. И Эмма Гавриловна повеселела. ТРОЙКА В поезд Мария Петровна садилась
ночью. В полутемном тамбуре проводница проверила ее документы, билет, и Мария
Петровна, стараясь не потревожить спящих, осторожно прошла к своему месту.
Вагон был плацкартным. Она опустила верхнюю полку, застелила постель. Тусклый
свет минут через десять погас, вагон погрузился во тьму, лишь в изголовьях
теплились ночники. Спать она не могла. Уже несколько
суток страдала бессонницей. И это случилось после приема депутата областного
Законодательного собрания. Мария Петровна временно занимала у него должность
секретаря, и вот –– на прием пришла молоденькая девчушка с грудным ребенком.
Сквозь слезы и кое-как объяснив, что отец ее умер, матери нет, жить стало не
на что, а дотация на ребенка
восемьдесят рублей, она
вскрикнула: – Что можно купить на восемьдесят
рублей?! – Хлеба, – заметила помощница
депутата, который сурово молчал и
слушал. – Что мне делать-то? Помогите! Пусть хоть разовое пособие выдадут! Я была
в соцподдержке: нет, говорят, не положено… – Сколько вам лет? Какое
образование? Где отец у ребенка? –– привычной обоймой разрядилась помощница. – Я окончила колледж, специальность
– кассир. Саша учился вместе со мной, на механика, а как узнал, что будет
отцом, так сразу и смылся. Она хотела еще что-то сказать; или
рассказать о своем Саше; но депутат посмотрел
на часы, и помощница прервала ее: – Время приема у нас ограничено.
Вот вам совет: устраивайтесь на работу, а ребенку ищите няню. Сколько ему? – Пять месяцев. Мария Петровна, напрягшись, ждала, что
депутат вставит свое веское слово.
Какая работа с грудным младенцем? Мать будет на кассе, а он в подсобке
за ящиками? Зарплаты кассира не хватит
на няню. И депутат действительно вставил: – Вы, девушка, не хотите работать.
Именно потому вы хлопочете о пособии. И умолк – недосягаемо-высокий. Мария Петровна сглотнула ком. Конечно,
зачем ему эта несчастная? Он свои
деньги считает в евро. Она вышла за юной матерью в коридор и взяла ее адрес. И
вот думала: как помочь? Вагон покачивало. Покачивание
усыпляло, а сон не шел. На соседней
полке, разметавшись, густо храпела толстая женщина. «Чем помочь? Чем? О, Господи, чем?..» –– маялась Мария
Петровна. Внизу закашлял ребенок. Кашель надсадный, перемежающийся сипением, ––
малыш заплакал, но никто не обеспокоился. Мария Петровна спустилась к нему,
подняла, усадила, подложив под спину подушку. Наблюдая за мальчиком,
оглядывалась: где же мать? А напротив
спали еще двое детей: такие же маленькие. Кашель у ребенка постепенно утих.
Мария Петровна вернулась на место, и
снова перед ее глазами встала мать-одиночка. Сколько отчаяния было в
ней! Мария Петровна тогда поспешила
сказать, что не оставит ее, найдет
выход: испугалась, что та наложит на
себя руки. «Или кинется в бары,
соглашаться “на баньку”». Баня! – внезапно пришло по
ассоциации. У сестры в деревне и дом и баня.
Как же я сразу не догадалась?
Домик маленький, но зато большой
огород. Хоть не дожить до него
еще, зима впереди, а все-таки. Ребенок снова закашлял. Снова никто
не обеспокоился. Но на этот раз кашель скоро прошел. «Я вот что сделаю, –– продолжила
мысль Мария Петровна. –– Напишу
сестре, пусть приютит девочку. Года за три она сына поднимет – а потом ей
полегче будет. Чтобы денежки были,
может квартиру сдавать, а в деревне на свежем воздухе да на молоке…» – И
от удачной мысли у Марии Петровны
камень свалился с плеч. Она задремала. Проснулась, когда пассажиры стали
собирать вещи –– Москва. Вагонное радио передавало прогноз погоды, приглашало
гостей столицы посетить «Снежную королеву», Черкизовский рынок и посмотреть
достопримечательности. «Москва! –– гремело по вагону, ––
Как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!»
Мария Петровна спустилась вниз.
Женщина, что лежала ночью напротив,
напяливала на троих ребятишек
одинаковые красные куртки, толчками всовывая ручонки в рукава. Надела
шапки, замотала шарфами горло, но небрежно и горлышки светились наружу.
Девочка кашляла. – Все трое бронхитники, – без конкретного адреса сообщила женщина. –– В родимую матушку! – Да куда же с больными-то? –– вырвалось у Марии Петровны.
–
Их американцы забирают. Мы на такси поедем! От вокзала до самого
аэропорта! – Так
малыши… – Мария Петровна не успела закончить вопроса. – Конечно. А вы что думали, мои, что
ли? Мария Петровна сухо спросила: – В Америке нет своих детских
домов? Женщина вдруг ощерилась, став похожей
на жирную крысу. – Да что вы прикидываетесь?! Что вы все
со своей жалостью лезете? Они наших детишек спасают! Вы будто не знаете, что
у нас ни лекарств, ни питания, ни ухода! А там будет –– всё! И за них еще доллары платят! –
Мать чахоточная, – кричала уже на весь вагон. –– Отец их
бросил!.. А вы тут… Поезд остановился. Тройка, как
маленькие цыпушки, перепугано жалась
друг к другу. Мария Петровна помогла вынести их на перрон, –– сердце
разрывалось от стыда и боли! Из ноябрьской хмари, скалясь добротными
имплантатами, бежали американцы. О-кейкали, о-йескали! Последнее, что увидела Мария Петровна,
это как тройку –– валютный товар
впихнули в машину. ЕДИНСТВЕННОЕ СРЕДСТВО Едва проснувшись, Петр Сергеевич идет в
ванную и встает под холодный душ.
Покрякивает, порыкивает, потом
запирает «собачку» и наливает
воду в ведро. Дважды окатившись с макушки до пят, он уверен, что не только
закалил свой организм и укрепил нервы, но и
«просветлился мозгами». «Я вот
соберусь и напишу о себе в газету, ––
раздумывает он. –– С самого начала прямо начну. Как
грипповал каждую зиму, как психовал, когда по полгода не выдавали
зарплату, и вообще как убивал себя. Ведь человек со слабыми нервами ––
самоубийца, у него мозги направлены не
туда, куда следует. Вспомнить страшно, сколько народу полегло, когда случился
дефолт! Я тоже едва не умер. Иду по
улице, а навстречу Тонька Фокина, и кричит мне: «Скорее беги в сберкассу,
снимай все деньги, накупай продуктов! С завтрашнего дня цены повысятся в
десять раз!» Да неужто, думаю? Кто-то утку пустил.
Куда им еще повышаться, и так в месяц повышаются по три раза. Ан, глядь,
народ, как из муравейников, разбегается из многоэтажек в разные стороны.
Тьфу, думаю, неужели Тонька правду сказала? И как только подумал об этом, тут
же и вспомнил, что на сберкнижке у меня всего десять рублей – по советскому
курсу это копейки три. А дома-то были денежки. Прибежал,
схватил все; выстоял очередь в продуктовом и купил два ведра гречки, –– в
аккурат денег хватило. А курильщики-то что вытворяют, смотрю! Ларьки с
сигаретами готовы перевернуть. На мах скупают всё. Ну, видать, есть у людей
сбережения, раз на сигареты расходуют. А только месяца через два народ помирать
начал. Как раз вот они, курильщики.
Видать, последнее на курево извели.
Кто не помер, те ждали, когда же проклятый дефолт закончится? А он и не
думал кончаться. И вот тут я
почувствовал, что сердце мое стало колоть как
иголками. И бьется оно, особенно к ночи, то сильно-сильно, а то
замрет. Я уж за пульс хватаюсь: на месте ли?
Но чую, что и он куда-то уходит. И вот однажды (Бог, наверное, надоумил),
встал я под ледяной душ. Впрочем, не
Бог, забыл, а про Порфирия Иванова показали
по телевизору. И с тех пор я каждый
день обливаюсь. Не на улице, как Иванов, дома: трудно на улице, мне же
за шестьдесят, «чокнутый», скажут. Порфирий-то мог стерпеть, когда его
чокнутым обзывали, а я не смогу, я морду
набью. Но главное, которые обзываются, те и
страдают. Убавили в декабре отопление
–– они сразу за сердце: ах, как же дети? А надо всем под ледяной душ! Детям,
родителям… Никакой холод не будет страшен и можно даже на снегу спать.
Закрыли в городе пульмонологию, да шут бы с ней. Вставай под душ! Можно бы и терапию
закрыть, все равно от нее никакого толку. Кладут человека, а он свои
лекарства неси, одеяло, белье, подушку… Терапию закрыть, а все матрасы оттуда
передать в хирургию: пусть по два на кровати будет, один-то матрас насквозь
просвечивает. Я спокоен. У меня нервы крепкие. А те, кто не обливается, они от всего
паникуют. В бессрочный отпуск выгнали –– паникуют, работы нет –– паникуют… Ну, а что тебе даст эта паника, кроме
могилы? Да и злиться не надо. Смотри ты, как злятся на всё. Даже на День
народного единства. А что он? Хороший
день, память о прошлом, когда все были едины, и рабочие и директор.
Так не-ет, бесятся: «Какое единство?! С кем?!» А всё от туманности в голове,
оттого, что холодной водой не хотят обливаться. А я настолько уже
просветлился, что совершенно точно
могу сказать: скоро будет громадный пожар! А почему? Да потому, что
психованных развелось сильно много, они
с четырех сторон запалят страну!» – Надо спасать отечество, –– вслух
объявил себе Петр Сергеевич. –– Пусть срочно и повсеместно отключают горячую
воду! Он вышел из ванной, отыскал в ящике
кухонного стола авторучку и тетрадный
листок, и тут же в кухне изложил на нем свои мысли. – Пошлю в «Аргументы и факты». НЕУДАЧНИЦА С соседом Леней Лиза училась вместе в
художественной школе. Не обнаружив у себя крупного дара, затосковала и вскоре
бросила учебу, поступив на экономический факультет университета. Предлагала и
Леониду найти занятие по способностям: – Ну, какой ты художник? Такую
белиберду может писать и наш
сантехник: клади под ноги ватман, потопчи грязным сапогом, поплюй на следы и
разотри. Зачем тебе унижать себя? – Неправда! Я мыслю, когда пишу. – Мне твоя мысль не передается. – Я мыслю абстрактно! – Послушай, оправдать свою несостоятельность можно хоть чем… И все-таки Леонид окончил школу.
Поступил в художественную академию, и, встречаясь с Лизой, рассказывал ей о своих успехах.
Приглашал посмотреть его работы,
однако Лиза оставалась к ним равнодушной. Только раз, увидев у него весенний
пейзаж, улыбнулась: – Прелесть какая. Пахнет майской
грозой. Леонид отмахнулся: – Да ничего хорошего нет. От
безделья написал. Это, Лиза, не живопись, если вызывает ассоциации. Настоящая живопись должна действовать без
проводников. И он накладывал футуризм на сюрреализм, фовизм на экспрессионизм, подмешивал к ним классицизм, –– старался придумать такое,
что «без проводников» продирало бы до хребта. В конце концов он добился своего. О
нем заговорили, как о крупном явлении в живописи. Леонид становился модным,
его картины с удовольствием брали
художественные салоны. Он купил дом, выстроил мастерскую. Изредка
звонил своей бывшей соседке, и однажды
пригласил ее на открытие выставки. – Это, Лиза, особая выставка,
совсем не то, что ты видела прежде. Здесь совершеннейшая свобода! Раскрепощен
художник и раскрепощен зритель. Лиза,
ты по-настоящему отдохнешь. Он встретил ее у входа. Повел по
залам. Лиза смотрела на изломанные деревья, обнаженных скелетообразных
женщин, на мужские половые органы в анфас и профиль,
на кубы, квадраты и полосы всех
мастей, изображающие, как было подписано под картинами: «Землетрясение», «Секс в ночном море» и прочее. – Ну, как? –
поинтересовался у нее Леонид. – Ничего, разнообразно. – И это всё? – Ты меня спрашиваешь? –– удивилась
Лиза. Спрятав усмешку, обращенную то ли к
ней, то ли к авторам выставленных работ, Леонид провел ее туда, где висели
его картины под общим названием «Кодекс рая». Мусорные
свалки, одичавшие люди выискивают пищеотходы, огромные крысы, бездомные
собаки с остатками шерсти… Все это
было перемешано с красно-синими пятнами и беленькими зигзагами. Лиза открыла рот. – Что? –– довольный спросил Леонид. –– Усекла? – Черви ползают на падали. Придет же в голову такая зараза! – Не прикидывайся! Прекрасно всё
понимаешь. Черви на трупе –– это
тончайшая эстетика. Я выставлял эту серию во Франции, Норвегии, Румынии. Меня завалили наградами! – Право?! Леонид покраснел от досады. – Завистница! Ты просто завистница!
– Да чему завидовать-то? –
удивилась Лиза. –– Убожество. И у
тебя, и у всех тут. Нового сказать ничего не можете, а ––
хочется. Если б ты жил на помойке и действительно получал наслаждение от
червей и трупов, я бы, может, и поняла тебя: мало ли извращенцев? Но ты
живешь в доме, да еще с палисадом. – Выходит, современная живопись ––
блеф?!! – Блеф, – убежденно сказала Лиза. ––
И ваши знаменитые праотцы –– тоже блеф. –– Развернулась на каблуках и пошла к
выходу. – Дрянь! –
зарычал ей вслед Леонид. – Неудачница! Поздно я раскусил тебя!.. Но увидел
приближавшуюся телекамеру и поправил лицо. Пермский контекст | Сайт Владимира Киршина |
|
|
|
|||||||
|
||||||||||||