- Слушай, ты же, не ошибаюсь, здешный? Где поблизости... Лучше уж от водки помереть чем от скуки.

Я его проводил. Только чокнулись за знакомство, он сходу предложил:

- Ты, слыхал, благоволишь тутошным-то пиитам? Почитай что-нибудь.

Почитай по наитию, я, похоже, уже понимал что-то о его парусистом бурепросительском мятежном нутре, и память спонтанно моментально оттиснула катренчик Надюшки Гашевой - она тогда еще почти всерьез баловалась стишатами, - именно вот этот:

- Корабль да буря. Любовь да пуля. Дороги мужчин круты. Костер да поле, простор да воля! - кто, если не ты?

Тогда я впервые узнал одно из любимых, хотя бы в то время, маркониных оценочных словечек - непременно с указательным пальцем, приставленным к верхней губе:

- Точня-ак. А за что, собственно, они так вас любят?

И замкнуло. И до самыя до смерти, Марковна...

Оказалось, Лешкины стихи уже и тогда были Марку отнюдь не внове, он, видимо, и прежде наслышался их от Левки, а со временем Решетов стал у Соболя одним из любимых, наизусть читаемых, застольных поэтов. (А сегодня вот Сеня Ваксман, вспомнив Алексея, напомнил мне, что и у того было то же самое ходовое-любимое словечко - точняк. Лешка ли, из восхищения и по обаянию личности Марка, умудрился у него ненароком собезьянничать-слямзить, хотя и встречались-то они всего раза два-три в жизни, не больше, просто совпаданка ли такая сошлася смешноватая, память ли моя где-то тута чтой-то наплутала-напутала, все едино ведь мило. Точняк)...

Про рецензию Слуцкого Марк к моменту приема Алексея в писатели тоже наверняка знал, но даже, кабы случись, он, всечиталец, как на притчу сам-то ее бы проморгал, ему о ней, без сомнения, рассказывал Давыдычев. И если даже Борис Абрамович в сем таинстве не участвовал, Соболю и заочная того поддержка тоже поди-ка сгодилась. Но совпадение их мнений дорого прежде всего потому, что составились они совершенно независимо друг от друга и без какого бы то ни было и чьего бы то ни было сиюминутного заинтересованного науськивания.

Еще к тому же в приемной комиссии, как и во всей их остальной жизни, существовала слаженная стойкая связка Соболь- Светлов, не посчитаться с которой было бы невозможно. Прежде всего потому наверное, что многие, и не без основания, как школяры бритвы и заточки на случай потасовки, рахались их отточенных язычков. Маркони многие годы состоял при Михаиле Аркадьиче младшим другом (это что-то наподобие признания-назначения любимой женой - однако, хвала аллаху, без каких бы то ни было домогательств). Своей животворной, но с грустноватой ироничной горчинкою любознательностью к жизни и поэзии, видимою совпаданкою иных милых характерностей, остроумия и острословия прежде всего, они составляли завидный и очень действенный тандем. "Склонился над огурчиком соленым / изрядно захмелевший полубог... // На этом свете перенаселенном / поэт непоправимо одинок. // [...] А мы шумим, смеемся, сводим счеты - / он опоздал, замешкался, не спас. // И потому очередной остротой / он грустно отстраняется от нас". "Нет, постой - задержимся немножко. Вот сейчас, не тратя лишних слов, посошок мне выдаст на дорожку Михаил Аркадьевич Светлов" - это хоть и все что я на тот счет знаю-помню у Соболя, но и того хватит. И сам терновый веник записного острослова Марк, похоже, получил тоже от него же, наподобие наследного эстафетного жезла. А остряги - они и есть самые сердяги, самые что ни на из лириков лирики и есть.

Тут же, сразу по заседанию комиссии Марк отбил телеграмму - Давыдычеву на Союз (и для меня тоже, поскольку знал, как я за Лешку болею): "Прочел два стихотворения принят единогласно".

Все оборачивалось хорошо. В те годы и везде, как и предугадывал Маркони, все будто бы складывалось хорошо. "Все хорошо. Все хорошо! Из Мавзолея Сталин изгнан. В Гослитиздате Бунин издан. Показан людям Пикассо. Разрешено: цветам - цвести. Запрещено: ругаться матом. ...Все это может привести к весьма печальным результатам" (каюсь, запамятовал, который же из двух легальных почти что антисоветских комиссаров-эмиссаров, уж ли не Межиров? но ежели Слуцкий то и совсем хорошо. Правда, в 65-ом, к которому и вышел первый Лехин "Белый лист", попавший на глаз-на глас Б.А., и в котором Решетов был принят в писатели, оттеплившего кое-что Хруща уже потурили-согнали с Мавзолея, но что-то чуть-чуть еще было хорошо. (И где? - в концерте Леночки Камбуровой на днях, которой наконец-то додумался-удосужился подарить сборник лехиных стихов и с которой увиделись может последний раз: когда еще теперь нам опять выпадет ее гастроль, мне поехать в Москву делать там нечего, а разгонять тоску не на что, я от Лены впервые услыхал философские стихи Пабло Неруды "О жизни и смерти" со строкою "Все хорошо - все плохо" - вот, поди уж под занавес, а Лешки уж два с половиной годочка как нет).

Но, в общем, еще хотя бы кое-что в то время было казалось кое-как на посредственно полухорошо, а хотя бы мемориальный "мрамор литенантов - фанерный монумент" (вот это уж точно Слуцкий) Лешке за его выдающие боевые мирные-всемирные творцкие подвиги уже и тогда был обеспечен.

Но тогда, когда они написались (1973-ий), невзирая ни на что, все наихудшее, а поди-ка даже и наилучшее, потому как молоды мы были, хотя б относительно, было еще впереди. Включая и развеселый-расчудесный-замудесный случай, теперь никому уж незнаемый, кроме меня да - представьте себе! - взаправдашных физиков и до каковского я всяческими окольными и околичными дорогами добираюсь.