1987. ПЕРМЬ – ОТКРЫТЫЙ ГОРОД!

В 1987 году в ежегодном списке закрытых городов не оказалось Перми. Все штатные мероприятия по обеспечению режима секретности, такие привычные строгости наших родных “особых отделов” с нас теперь снимались. Отменялись тысячи запретов сотен надсмотрщиков, отменялись надсмотрщики, отменялся надсмотр вообще как таковой: лишался смысла. Горожанам этого, конечно, не объявили. Просто отцепились органы от замотанных продовольственным кризисом горожан.

В 1987 году вдруг подобрели цензоры обллита, отпустили на волю часть газет. Потом еще часть. Потом вообще цензуру торжественно отменили. Нет, этот момент надо прочувствовать: вчера еще все редакции были обязаны каждый материал отдавать на проверку, вчера еще каждое сообщение по радио и ТВ проходило (или не проходило) цензуру, где сидели свирепые “непущалы”, а сегодня – гора с плеч, не надо бояться, унижаться, объясняться. Публикуй, что считаешь нужным. Что хочешь. Что в голову взбредет, никто не спросит. Воля! Но уже назавтра народ заскучал по цензуре – началась пятилетка беспредела, эпоха листовок и сортирной литературы. Маятник улетел в другую крайность.

Конечно, все это случилось не в один год. Еще со времен Андропова шло сокращение перечней засекреченных сведений, сокращение штата редакторов Главного управления по охране государственной тайны, в просторечьи – Главлита. К началу перестройки у нас в области осталось только три “охранки”: в Березниках, Кудымкаре и в Перми – обллит. В 1987 их перевели – такой прикол – на хозрасчет. То есть, газетам предлагалось самим блюсти государственные тайны или заключать договор с цензорами на консультационные услуги. Лигачев в Политбюро посыпал голову пеплом: “Упустили прессу”. Но это у них там, в Москве, сразу вскипела “гласность”, а у нас в Перми все было тихо. У нас всегда тихо, всякое беспокойство только снаружи.

Например, “Легко ли быть молодым?” – документальный фильм литовца Подниекса шел в киноклубе ДК строителей. Беременные женщины падали в обморок, очень страшный был фильм, жестокий какой-то. С той поры наше кино пошло вразнос, ни одного фильма без битья по нервам. Тонкие натуры отшатнулись, “толстые” полезли в кинотеатр, как в баню на верхнюю полку – на истязание для здоровья. Именно так, все дальнейшее показало – катарсиса не было. Даже на “Покаянии” Абуладзе – не было.

Массовое покаяние не состоялось – зато полезли наружу нательные крестики. Писк моды-87 – золотой крестик поверх блузки. Народ семьями направился в церковь креститься, крестанулся – и пошел грешить, тотчас позабыв “дорогу к храму”. Но об этом позже.

“Новый курс” – это первая независимая киностудия в Перми. В 1987 году она была образована как рекламное агентство (слова-то какие – “рекламное агентство” – чистый Запад!) при МТО “Моторостроитель” и приступила к съемкам своего первого фильма.

Все было впервые. Выставка авангардистов под видом “театральных художников” в новом выставочном зале на Комсомольском, 10 (где еще недавно был обувной, галоши продавали). Первые кооперативные кафе (кафе-троллейбус даже ходил по городу, с занавесочками), первые шашлычники с этими чудовищными жаровнями и подозрительным мясом. Частные – простите, “индивидуальные” извозчики на личных “жигулях” помчались по городу, фотографы-индивидуалы уже на законном основании пошли по школам и детсадам в поисках заработка. Новые коробейники, – и всякий-то копеечный товарец и все пустяковые услуги у них, помнится, был по рублю.

– Хочешь, расскажу анекдот про кооператора?

– Да.

– Рубль.

В толстых журналах – девятый вал перестроечной прозы: “Дети Арбата” Рыбакова, “Новое назначение” Бека, “Зубр” Гранина, “Жизнь и судьба” Гроссмана, “Ночевала тучка золотая” Приставкина – звездный час “толстяков”. В библиотеках выстроились очереди к полкам с журналами, организовали предварительную запись. В 1987 году я потерял “Белые одежды” Дудинцева: думал, забыл в аудитории, а у меня украли, как я горевал (ведь за мной 40 человек записалось!), вычислял вора – вычислил и вытряс из него все “Белые одежды” до последней. Такие были страсти.

Кстати, о страстях. Помню я ту девчушку на “телемосту” у Познера, которая в 1987 году оговорилась: “У нас секса нет”. Она имела ввиду: нет этого слова! Нет этого понятия на пристойном уровне, о нем у нас говорят исключительно матом или латынью. Но публика взвыла, не дала договорить и мгновенно сама про себя сочинила анекдот.

Хотя впору было плакать – в “Литературке” в том же году прошел острый материал об ублюдочности нашего сознания и, в частности, об обращениях: “девушка”, “молодой человек”, “женщина с сумкой”, “мужчина в шляпе”. “Товарищ” – уже не выговорить, срамное слово стало, а что взамен? Ничего. Немота. Оттого и разорались все – с перепугу, край почуяли.

А я что? Я ничего, я все лето воду ведрами на пятый этаж носил – пеленки стирать. Сын у меня родился – радость.