1986. В ПЕРМИ ВСЕ СПОКОЙНО

“Перестройка” где-то там, а в Перми все “по-брежневу”. Люди покорно терпят пытку очередями: пообедать, постричься, зарплату получить – “Кто крайний?” – и стоят, тупо читая наглядную агитацию, и час, и два… Терпят пытку “дефицитом”: то лампочек нет, то тетрадей, то обоев, как обычно. Потолок приходится белить зубным порошком, краску “приносят с работы”. Терпят хамство продавцов. Бегают за автобусом с рулонами туалетной бумаги на шее. Стоят за колбасой. Всё как всегда.

Анекдот из тех времен. Ученый залег в анабиоз до 2000 года. Проснулся в назначенный срок, идет по улице, заходит в продуктовый магазин, а там – семь сортов колбасы лежат! И все незнакомые. Он смотрел, смотрел, и к продавцу:

– А ливерная у вас есть?

– Нет, милый человек. У нас этой дрянью бывших бюрократов в лагерях кормят!

Такая была мечта у народа в 1986 году: пересажать к концу века всех начальников и забить им ливерную колбасу в глотку.

Начальники кушали хорошо. У меня приятель работал инструктором райкома партии. Хороший парень, решил меня подкормить и повел в ихнюю столовку на ул.Швецова. Мне так понравилось. Клюква в сахаре, харчо, гуляш с картофельным пюре, какао с плюшкой – и все это копеек на сорок, да так любезно – как родному. Свезло, что называется. Я все боялся, что меня расшифруют и побьют. Приятель предлагал: ты звони, будем вместе ходить сюда обедать. А я молодой был, глупый, – не воспользовался.

А в Москве уже новые лозунги готовы: “демократизация” и “гласность”. Конечно, народ в ответ даже не почесался: новая лапша на уши. Милиция тоже плевала на новый курс, напротив – перестала прятать дубинки. Раньше прятала, теперь по улицам пошла с дубинками. Народ немедленно прозвал их “демократизаторами”.

Однако в толстых журналах появились невозможные прежде публикации Набокова, Булгакова, Ходасевича, Ахматовой. “Котлован” и “Чевенгур” Платонова.

Интересно стало читать газеты. Там Василий Белов рубился с аэробикой и рок-музыкой, как тот рыцарь с ветряками, – чудак, лучше бы прозу писал, проза у него превосходная, а публицистика – дрянь. Там пластались защитники “индивидуальной трудовой деятельности” с одной стороны и противники “нетрудовых доходов” с другой. Драматизм ситуации потрясающий. Я был против “рынка”, озабочен его пагубным влиянием на личность (Фромма начитался), но в споре не участвовал (прозу писал).

В “Литературке” появилась статья провокационного содержания “Так ли плохо быть богатым?”, творческие интеллигенты один за другим объявляли себя “обывателями” и гордо при этом смотрели по сторонам. Формировался новый стиль журналистики: всех начальников только по именам, как артистов, без отчеств. Горбачев разрешил – его же и развеличили первым. “Михаил Горбачев” поначалу звучало дико по сравнению со слащавым брежневизмом: “Дорогой Леонид Ильич”.

По экранам кинотеатров пошли “полочные” фильмы: “Комиссар”, “Одинокий голос человека”, “Долгие проводы”, “Интервенция”, “История Аси Клячиной” – честные работы, но лучше сказать – правдивые. В них было очарование искренности и веры в правду – целомудренной веры без истерики и спецэффектов, дававшей силу жить.

Телевизор радовал свежестью встреч в Останкино, запомнился академик Лихачев и еще – молодой Юра Поляков, автор “Апофегея”. Массового зрителя радовал итальянский сериал “Спрут” про смертельную схватку с мафией комиссара Катани (Микеле Плачидо) и советский – “Возвращение Будулая” с Михаем Волонтиром в главной роли и Кларой Лучко. Честность и свежесть, ненависть и любовь – восхитительная была атмосфера в эфире, жаль, не в жизни. Но и то вперед.

В жизни – модные штаны-“бананы”. Фуксиновые леди – дамочки с голубыми волосами. Пластиковые пакеты “Мальборо”, которые для дольшей сохранности усиливались изнутри нашими пляжными сумками.

В Перми в 1986 году ТЮЗ переехал в красивый особняк на ул.Большевистской (где раньше был драмтеатр). В ДК Гагарина заиграла фолк-рок группа “Дом”. Гневно обличал империю лжи любительский рок, пермские группы: “Трест”, “Парламент”, “Акция”. В Закамске громыхал “металлом” “Замок”.

Первые компьютерные игры: “Реверси”, “Ковбой” – и первые городские компьютерные клубы. Вот как выглядел наш город накануне компьютерного бума: в институтах – ИВЦ с электронно-вычислительными шкафами, пачки бумажных перфокарт и магнитные диски размером с тележное колесо. В типографиях – свинцовые литеры и пневмопочта. В бухгалтериях – деревянные счеты и калькуляторы с газоразрядными индикаторами. В магазинах – гремящие кассовые аппараты “Ока” и неоновые вывески: “Гастроном”, “Универмаг”. В учреждениях – электромеханические пишущие машинки “Ятрань” и бакинские кондиционеры в окнах. Слово “офис” еще не слыхали, как и много других слов.

Копировальная машина “Эра” (трехметровый динозаврище с двумя киловаттными фонарями по бокам, дышащий ацетоном) являлась спецобъектом с ограниченным допуском, защищалась железной дверью с сигнализацией. По-прежнему контрразведка глушила вражеские радиоголоса.

Телевизоры были с барабанным переключателем каналов, когда сосед переключался с 6-го на 12-й, тарахтенье слышал весь дом. Но тогда каналы переключали не часто – рекламы-то не было! Вообще! Заставки были – фото. Дерзостью в духе времени считалось поставить рядом с диктором телевидения штатив с фонарем, показать камеру. Прежде телевизионную “кухню” тщательно прятали.

На послабление режима немедленно отреагировали уголовники. В поездах активизировались шулеры, чемоданники и брачные аферисты, по вагонам пошли “глухонемые” – торговали календариками с портретами Сталина, Гитлера, Мао и Иисуса Христа. На самом деле это были наводчики (или чекисты, черт их разберет).

Поплыла нравственность. Девушка из “Модерн Токинг”, оказывается, – юноша, Томас Андерс! А солист “Куин”, оказывается, – девушка. “Королева” – это он, Фредди Меркюри. Раньше его хит “My best friend” вопринимался по-советски – “мой лучший друг”, а правильно-то – любовник! Но главные наши открытия были впереди.