1974. НЕ ПЛАЧЬ, ДЕВЧОНКА

Припев подхватывают сорок глоток. Сзади, с повадкой дрессировщика, дефилирует сержант-хохол, его окрик-бич: “Казарян, твою мать! Шо, снова слова забув? Будэмо рэпетирувать!”.

Все служили под одним знаменем: хохлы, ары, чурки, чукчи, прибалты, бульбаши, москали кляты – все одним дождиком мочены, одним матом крыты, все одну “школу жизни” проходили. Расставались, однако, со слезами, адреса в “дембельские альбомы” писали. Что это за “школа” такая диковинная? И как там насчет “частной жизни” у казенных людей – может, не было? А была! Даже мода была у солдат. Заглаживали поперек спины рубчик. Укорачивали шинели (на “гражданке” в том году носили короткие пальто). Продавливали шапки a’ля кубанка, прогибали фуражки – “шоб як у СС”. Совали пластмассу под погоны, зашивали у шинелей шлицы, меняли пуговицы – пустые солдатские на цельные офицерские, меняли ремни – искусственные на кожаные, на конце ремня бритвой ставили зарубки – месяцы службы. К дембелю готовили “парадку”: обшивали неуставным кантом шеврон и нашивки, цепляли на грудь самодельные значки. Командиры обрывали “самодеятельность” с мясом, блюли форму одежды ретиво. Вообще, всякую форму в 70-х блюли ретиво.

Прелесть армии, любой казенной жизни: вовремя накормят и спать уложат, раз в неделю в баню отведут – чистое белье уже заготовлено: летом – синие трусы, майка и тонкие портянки, зимой – рубаха, белые кальсоны с завязками и портянки байковые. Никакой заботы. Каждый день после ужина – личное время: волейбол, письма, пинг-понг. Каждое воскресенье – кино в клубе, кофе с плюшкой в солдатском кафе. Увольнение в город всякий раз оборачивалось приключением с любовной интригой, переодеванием и бегством от патруля. Порядки были жесткие, и оттого каждый час на воле ощущался как праздник жизни, он требовал супер-активности, душа просила “балдежа”… Гауптвахта у нас называлась – “губа”, нары – “вертолет” (там арестованные вертелись от холода), курить не давали, на работы водили без ремня под дулом карабина СКС-10 с примкнутым штыком. Было стыдно почему-то, что именно – без ремня.

Ремень носили на я… В общем, к концу службы ремень опускали ниже пояса. Это был знак. Никакой практического назначения у ремня не было – только сакральное, причем, очень большое. Все командиры это знают: ремень подтянут – солдат исправен; ремень распущен – сачок; без ремня – вообще не солдат, выродок. Через двадцать лет в армии фактически упразднили солдатские ремни – вот армия и выродилась.

Телевизор в казарме – особое развлечение. Стоял он в “ленкомнате”, смотрели его после ужина до отбоя (“деды” – и после). Передачи были дрянь, развлекались комментариями, преимущественно – матом. Юмор был настоящий, казарменный. У каждого “деда” была своя любимица из певиц или актрис, когда она появлялась на экране, кирзовая публика орала: “Где Серега? Сергей Иваныч – ваша!” – соответствующий “дедушка” мчался из курилки в шлепанцах или издалека поручал свою любимицу кому-нибудь – тот смаковал вслух ее достоинства. Коитус виртуале.

Самая потайная часть солдатской частной жизни – письма с родины. Это святое. Невеста, мать, родина – эти вещи только солдат знает, больше никто, и не спорьте. О них не говорили – ими жили, особенно – первый год службы. Говорили в казарме о бабах и о дембеле. Самые драгоценные письма читались в сортире, на очке, - была в том бравада, самозащита, потому что зависимость солдата от почты – гигантская, буквально жизненная: из-за плохого письма бывали в армии самоубийства. Девчонка не то слово напишет – парень к ней рванет, по дороге шестерых укокошит, и никакая прокуратура не сможет объяснить, почему военнослужащий оставил расположение части. Такие дела. А вы говорите – частная жизнь…