Ян Кунтур

Из последних книг (2006-07)

Ты замечаешь, как уходит время,

по сверстницам своим, их лицам...

Оно - завистливой царицей

из Закавказья - дарит птицу

И это для тебя - спасенье

внезапное... И торопиться,

чтоб перед кем-то засветиться,

уже не надо...

На мгновенье -

блеск золотого оперенья...

И на стене - крылатой тени

пятно...

Крик петушиный длится...

Комками прожаренной глины,

готовой для новых коррозий,

мы хлещем кубанские вина,

всё бродим, пытаясь спастись

в зеленом июньском морозе,

в котором - ни смерть и ни жизнь,

а что-то от кожных ознобов

и непроходимой одышки,

чертей из табачных коробок,

божеств из машин...

Понаслышке

живем, а верней по привычке,

как шмель - в городской электричке -

на чьей-то белёсой косичке...

Всё хлещем кубанские вина,

Всё бродим, пытаясь спастись

меж грязных подъездов и ливней

на этом не очень-то длинном,

но очень холмистом пути.

***

На улице пахнет киндзой

дождем и подгнившей ботвою.

без шапки, за этим настроем

осенним, за этой туфтой,

за этой сердешной простудой.

Он выглядит молодцом,

пришедшим сюда ниоткуда.

И первыми хлопьями снег

облепит его, словно гипсом,

И станет он Мел, но не Гибсон,

(к несчастью), а просто брусок,

скрипящий по серому небу

(нелепейшей из досок)

нелепейшую теорему.

Тебя опять я отыскал, почти случайно,

перебирая старые тома

(не в Мандельштаме - в "Идиоте")...

За плечами -

прошедший снегопад, избегнувший ума

благополучно; снегопреставленье

длиною в десять или больше лет.

И если посмотреть их на просвет,

увидишь только неуверенность, сомненье,

тревогу... и лишь радости в них нет,

почти.

Я стал инертен, неподвижен.

Души пластичный хлебный мякиш очерствел.

На все плевать. И мухами засижен

мой черновик. На всём - большой пробел.

Весь день, уставившись в бойницу монитора,

пытаюсь убежать от самого себя,

проблем, реальности. А дни, как кредиторы

встают и требуют должок, везде трубя

о явленном банкроте.

Ты на фото

все та же - светлые кудряшки и глаза

зеленые - сквозь серебро... Банкрота

им не спасти, как в прошлом, где, как шпрота -

в армейской банке я закатанный по ГЗОТу

(мне язвы те, как ни вертись, не зализать).

И для меня тебе всегда лишь восемнадцать,

и все сейчас, и ничего потом,

и нет покамест поражений, чтоб признаться.

Лишь вечный снегопад над трассою Пермь-Томск.

Лишь бесконечный снегопад над траекторией Пермь-Томск...

1.Мокрый люк под рыжим фонарем

(посреди автомобильного потока) -

словно сам неоновым огнем

разродившийся. На вечера флагштоке -

темное полотнище, на нём -

разноцветных звезд примерные квадраты.

Перебитый сон хромает до "ВИВАТА"

лапою подранка за проём

гильотинных стеклоавтоматов:

10.под алеющую вывеску; но там,

в изобильи, нет отдохновенья

для него; и, всё отдав постам

у фронтира, за ограниченья

он плывёт в каяке по местам

диким, между стойбищ первобытных

по реке великой, но забытой,

к Западу... Ночная темнота

запеленана неоном и зашита

19.красной ниткою рекламною в мешок

и заброшена в автопоток

знающей отныне свой шесток...

Фонари пытаются от скуки

в зазеркальных крышках сточных люков

распознать себя... Как поплавок

перебитый сон дрожит над кругом...

...И там где-то бродит великий медведь.

Волнами ковыль убегает с хребта

и в озере тонет. И надо успеть

спустится с отрога, пока не устал,

пока не растекся, как вечера свет -

над гладью озерною - молоком.

И два конокрада, в высокой траве

укрывшись с конями, соленым чайком

тебя угостят и уйдут в темноту

на тот перевал, где проносится шквал,

где снежники, кости и каменный тур,

где ты для евражки на флейте играл.

А ночью проколет и спальник, и сон -

как тоненький медный витой волосок -

вой волка из дали, и с разных сторон -

как эхо - ответы собратьев... Наскок

озноба... Но крепче свой нож на груди

сожмешь с убежденьем, что не по зубам

ты летним волкам - им хватает еды

и без человечины... Спи. Ведь во сне

ни страха, ни боли, ни паники нет...

И утром, как приз, предрассветный туман

покажет летучие замки вершин,

расцвеченных солнцем. И путь тебе дан -

как благо. И в такт с ковылями дрожит

Крылатое озеро возле истока,

и ты еще сможешь узнать-пережить,

что скрыто за новой ступенью отрога.

Трубач своей чистейшей медью

вскрывал мне сердце, утверждая ценность

мгновения. Киоски пахли снедью.

Зимовка завершалась с переменным

успехом. А за ледяным пространством

надежды твердая земля виднелась,

как горб кита, но с большим постоянством -

достигнутою целью, тем пределом,

когда сбываться нечему, - звездою,

сорвавшейся и падающей в холод

открытой полыньи.

За пестротою

форм, штукатурок, мнений и приколов

кружился тот мотив - полярной крачкой

над памяти торосом, над землею,

недостижимой, но желанной, над задачей

всей жизни, похороненной со мною.

Я затменья не увидел -

мелкий снег в лицо мне бился -

бисер мартовской обиды.

Вьюга шабаш на Сибирской

учинила между старых

зданий.

Из-под штукатурки

приведенья выползали

прежних торгашей, окурки

подбирая и судача, что почем,

как соль, как уголь,

у кого какие дачи

за Рекой.

Камлала вьюга

в бубен старый, в бубен гулкий,

засевая тротуары, мостовые, переулки

мертвым фуражом; кухаркой

сумасшедшею варила

пойло для своих хозяев

и за Каму уносила

их в Курью по снежной зяби.

29.03.06.

Как самурай - спокойный и вальяжный

бродяга в грязном кимоно, который ищет

опасных авантюр среди одноэтажных

дворцов бумажных и немного пищи;

который знает свою силу и с усмешкой

на глупости людские отстраненно глядит,

их режиссируя без спешки

из любопытства, -

Я иду по этим склонам

очередного жития... Верней, пытаюсь

идти таким макаром через Старый

Поток:

мне, говоря по чести, не хватает

в себе уверенности... в завтрашнем... привязан

я к одному банальнейшему месту,

не лучшему из мест, и грешен в разных
ничтожных страхах потерять; в соблазнах

иметь "то-сё" на родовом насесте...

Хороший меч всегда хранится в ножнах.

И чешется. И колется. И в сонном

бамбуке есть ирония. По склонам

уходит самурай, и все не так уж сложно.

7.04.06.

Я - САЛЬЕРИ

который каждый божий день не убивая убивает Моцарта

виноват ли я в этом

в том что одному это дается просто так

так просто как открытые утром глаза

как ветер проходящий сквозь уши листьев и расцветающий в твоей груди

как бодрость холодной воды

как не заслуженная манна солнечного света - хлоропластам

ТАК ПРОСТО оно падает с неба и осеняет КОГО-ТО

без заслуг дивидендов процентов

А другой при этом

страдает желает и он искренен в этом

но не может даже чуть-чуть приподнять себя за волосы

подпрыгнуть над собой и увидеть собственные каблуки

выписывающие в воздухе знак бесконечности

Но ведь и он посвящал всего себя ЭТОМУ как только мог

служил искренно и преданно

отдавался полностью без остатка

как кусок хлеба руке у голодного

как давно отыскиваемая нужная книга

каждый божий день

КАЖДЫЙ БОЖИЙ ДЕНЬ

но оказывается всё зря всё бесполезно

ему без вины виноватому никогда

не будет дано даже малости от того что реально возможно

лучше бы ему просто сесть торговать на перекрестке

но противно

ЛИЛИИ ПОЛЕВЫЕ !

Что же остается

убить себя или убить Моцарта в себе или просто убить Моцарта

Первым действием - он не причинит ни кому вреда кроме своей нищей души

Вторым - то же самое разве только с маленькой поправкой на то

что придется продолжать жить уже мертвым

А последнее - зависит всего лишь

от количества и качества альтруизма если таковой имеется...

Да здравствует же никому не нужный мертвец

продолжающий свое печальное существование

Пусть он следует в том же духе ради кого-то

кому до него никогда не будет дела кто о нем и не вспомнит

РЭКВИЕМ, ГОСПОДА !

Когда же наконец прекратиться

это напряжение бесполезной спешки

эта одышка ожиревших проблем

Чтобы снова увидеть

как лепесток черемухи

белым мерцающим воздушным пятнышком

затаив дыхание

медленно падает на красную землю

и ты вместе с ним

падаешь на красную землю

Яблоневые лепестки

на вечно озабоченном асфальте

Комариный укус

в самое ребро моей забывшейся ладони

Соловьиное солнце

дает прикурить

просыпающимся

позевывающим окнам

Когда-то здесь властвовала

дикая непроходимая чащоба

перепираясь с небом восклицательными знаками елей

диктуя свою буреломную волю

каждому проходящему

и оберегая с рвением своими живыми частоколами

мохнатых чад и домочадцев

А теперь - серые рядки тополей

у серых "хрущовок"

тонированное вечернее солнце -

с витрин магазинов

старуха с болонкой

перебирающаяся через трамвайные пути

как через Лету

Жил-был Вовка

крепкий азартный симпатичный

муж моей сестры

отец моей племянницы

Жил-был Вовка...

еще вчера жил

здоровался за руку азартно играл на автоматах

пил горькую

ссорился и мирился с супругой звал к себе в гости

находил и терял работу

сидел на больничном с дочкой

занимал деньги в банке

впустую тратил их

Жил-был Вовка...

Теперь - только тень от перерезанной петли

на змеевике в ванной комнате...

Массив безбашенного света -

от каждой гальки и былинки.

Ну, наконец, ворвалось лето

игривой знойною блондинкой.

С такою смуглой поясницей

и безупречным животом;

из паха синее змеится

тату - к пупку, шепча о том,

что скрыто за джинсою грубой,

сползающей по ягодицам...

Сжимаю сотовую трубку,

а кажется, что чью-то руку

далекую ласкаю. Сбыться

тому не суждено...

Клубится

июль клубничный, а на дне -

блестят кусочки перламутра -

гламуры мемуаров смутных...

Листает лето "Кама-сутру"

в картинках облаков, теней.

Бесконечных пушинок день.

Воробей на полынном побеге.

Из общаги тренькает брень

о каком-то своем коллеге. -

ветеране любовных битв,

инвалидусе жуткой страсти.

Город, как пуховик, - набит.

Соль зеленая - на запястье...

Соль зеленая - в голове,

а верней: во главе...

Под браслетом -

зноя медного стойкий завет

(только ветер способен вето

на него наложить с кондачка).

Визг стрижей, вселяющий ужас

в перепончатокрылых, все кружит,

не давая себя в руках

удержать...

Тополя склонились к МЖК

просто так, без повода, под ветром.

Их невнятный говор свысока -

Тучный шелест середины лета.

Густота зеленая влечет,

хочется, поднявшись, слиться с кроной -

мыслящей вершиною. Течет

благостность ее в меня, хоронит

от себя же самого, на торг

выставленного самим собою...

Туч упрямый дождевой затор

на пути к вечернему покою.

И кастрюльная темница мух

на окне желтеет милосердно.

И сплошная почва для посева

семени, идей - снует вокруг.

Книжный умер.

Мы все слетелись

на невиданную распродажу,

как вороны, на книжное тело

в порционной нарезке.

С поклажей

был и я: собачонкой крутился

Чеслав Милош, а гневный Альберти -

кулаками стучал по перилам

офицьяльных притонов, -

"Либерта!" -

Выкликая протестом программным.

А на ярком плакате рекламном

ел пацан

с коровьими глазами

розовый обрезок

колбасы...

Попытка селекционеров

превратить траппера

в фермера

потерпела фиаско -

вышедшее франкенштейнообразное нечто

имело клюв какаду,

уши муфлона,

усы таракана

и язык от колокола

И окрестили они его

ромашкоедом

и отпустили на вольные хлеба

если бы...

Нежность эротических переживаний

июльского утра остановилась

на полпути

между хрустящим картофелем-фри

соблазнительным ломтиком сыра со слезой

и сахарной викторией

Хотелось и моглось большего и даже очень большего

А вокруг порхали на стрекозиных крыльях

все те с кем когда-либо могло бы

но не случилось

или случилось

но или виртуально-воображательно

или не очень

От утренней росы

вымок с ног до головы...

Но не грибов желаю

Жаждется повстречать

прекрасную Хозяйку этих пихтовых лесов

Хранительницу местных рощ

чтобы кинуть пару-тройку

маслят или красноголовиков

в её привлекательное лукошко

к её фривольным лисичкам

чтобы потом с ней вместе жарить

всякую прочую картошку

с мягкой пихтовой хвоей

и душистым розовым клевером

А ярко-красные капли земляники

будут капать со своих зеленых крючочков

прямо нам в рот

давая огромные силы

равные оленьему стаду

несущемуся за тучи к солнцу

или же русской печи

слизавшей огненным кошачьим хвостом

всю сажу со своей побелки...

Ночная дорога.

Ныряет между туч половинка Луны...

Ныряет между луж половинка света...

А дорожные знаки - это призраки,

которые неожиданно выскакивают по сторонам,

жестикулируя о близящейся буре,

и вопят что есть мочи на языке немых

о том, что за следующим поворотом

ты можешь вылететь из времени и из самого себя,

как из жокейского седла.

И лишь красные волчьи глаза

больных отражателей - тотемов с обочины,

и ни души.

И лишь черные зубья

лесного частокола,

выплевывающие под колеса очумелых зайцев,

которые мечут бисер у самых фар

между Бисером, лунным тоннелем

и Теплой Горой

до которой еще

15 километров.

Иван-чай вдоль трассы -

два розовых бруствера.

Встающее солнце

по капле выжимает из салона автобуса

зауральскую зябкость и влажность.

Водитель, чтобы не задремать

лузгает семечки, прикрывшись

от прямого солнечного попадания

и светового лобового напора

за красный козырек бейсболки.

Ночная бутылка газировки "Пермская"

уже иссякла.

"Дворники" до блеска полируют

толстую лобовую кость.

Их паучьи лапки словно перебирают

бегущую под колеса дорогу

и выплетают на ней свои узоры.

Тени от их брызг и разводов

лежат, как кружево,

на флажке-триколоре.

Александра, наш автобус

приближается к скопленьям

звезд искусственных веленьем

межматериковых трасс.

Ты, поджавши ноги, дремлешь

в мягком кресле. Ты на время

превращаешься в Сусанну...

Я наверно в сотый раз

отвожу свой взгляд невольный...

И мелькают в свете фары

зайцы, словно от пожара,

словно от небесных кар

убегая... Баскетбольный

мяч автобуса в корзину

города бросает сильный

форвард жизни. Так тропа

завершается петлею,

и выходишь снова к месту,

где уже ходил... к насесту...

Писк цыплят... Квохтанье кур...

Где-то рядышком с тобою -

друг твой - юный автослесарь -

он пробьется - Ахиллесом... -

Брэдом Питтом - коль аллюр

правильный возьмет и станет,

в люди выбившись, завгаром

или депутатом... Парень

славный, верный...

Вот и он -

город - зуб больной - таранит

крепость темноты шикарным

стенобитием с напалмом

электрическим...

Наш сон

отрывается от мира

духом начиненных сосен,

тех, которые доносят

к Старцам Тундровых Высот

вести, к пенистым кумирам

водопадов... Александра,

Саша, Сашенька - как мантра...

Кос ирландские меандры...

Городских огней кокарды...

И последний поворот.

Затуманило утро меня.

Затуманило пыльный репейник.

Распушило все грани у дня,

спрятав солнечную копейку

в самый угол кармана небес.

Я качусь в заводную лузу,

чтоб сверстать этот новый отрез.

А туман - разноцветные блузы

на свой берег - на тротуар,

искушая газоны, выносит.

Пахнет клевер, как будто отвар

трав амурных, куда-то заносит...

И доносит, откуда невесть...

Может, просто почудилось снова.

И ржавеет всеобщая жесть,

выдавая первооснову.

***

На торфяном клочке

среди большой воды

в бревенчатой избушке

мы с тобой

достигнем старости и вечности.

Седым

закатом пусть нашепчет нам прибой,

о том, что все проходит,

ничего

при этом не теряя, только сны...

И крик гагары наш небесный свод

вдруг трепанирует и воскресит.

Лесным,

кедровым духом вдруг повеет из

морской бескрайности с фонтанами китов...

последнею прогулкою без слов...

Нелепый, несуразный карлик,

твоя удача полнит крыши

чужих домов, чьи окна в марле,

где комариный писк не слышен.

Ты прорастаешь сквозь асфальты

Змеиным горцем - змееборцем.

Твой плащ неоновою смальтой

блестит сквозь дождь.

Знаток пропорций,

ты созерцаешь, не вкушая

наполненные смаком соты.

Твоя забота

с виду небольшая:

держать лицо.

Ты истинный дакота.

7.08.08.

Твоя забота - чтобы не пробились

досада, горечь через кладку складок,

а боль блуждала невидимкой, стиля

не нарушая, не прося награды

и утешенья... Истинный дакота,

ты перья одеваешь, заливая

свой посошок, бежишь до поворота

едва Звезда Успеха замелькает

над горизонтом. Ты в нее не веришь,

считая, что поманит и отбросит.

И будет тяжелей считать потери,

И отступать в рябиновую осень.

Пар изо рта. Но, видно, день

намечен знойный и колючий.

Об этом мне сигналит тень,

контрастная, как странный случай,

который, разбивая цепь,

всё разом на голову ставит

и в сердце расстилает степь,

во вне распахивает ставни.

А у реки густой туман

весь воздух выжил из кварталов,

смещая точность с пьедестала

и торжествуя задарма.

Солнце сквозь туман

не слепит, не режет.

Воткнуты в него

елей острия -

бледная мишень

для насмешек прежних

суток, бивших в зной

словно в гонг. Сиять

не ему теперь,

а росе на сетке

тихих паутин,

ивовых листках.

Город Чусовой

в боевой расцветке

стерт с лица зари.

О его холмах

вспомнит ли Такман,

к северу сбежавший...

Словно перламутр -

Солнце сквозь туман -

бледная мишень

утренней державы,

где остатки снов

и звенит варган.

Два привидения у двух монастырей.

Два небольших пятна у века на скатерке,

едва заметных и наполовину стертых

глобальной перестиркой. В янтаре -

два древних незнакомых насекомых.

Останки двух судов у ржавого прикола...

Там - Черный Крест над пустошью - в тенетах.

Здесь - суши заболоченной клочок.

А память - заросли осоки и осота...

И кажется - всего на волосок

ты от того, чтоб заблудиться в этих дебрях,

на этой топи, где был первый залп

пищальный - в сторону Сибири.

Билась вепрем

подраненным она...

Бежит назад

по чусовским разливам

желтый ветер...

Август, проходящий через дождь.

Пятна мокрые на плитке белых зданий.

Капли с листьев собери и подытожь

уравненье с неизвестными, где данность -

розовый боярышник, дворец

(не властей, а, якобы, культуры),

трясогузки хвост, больной крестец,

очередь с семи в регистратуре

стоматологической, отъезд

всех проектов по домам, а планов -

сквозь прорехи. И стоит вигвама,

собранной моделью, над поляной

утреннего города отрез

лета, отлученного от воли

быть самим собой, как сжатый в поле

василек: себя считал он небом,

но лишь сором между зерен хлеба

стал.

Не по нему звучит молебен

августа, идущего сквозь дождь...

Болезнь и осень - пара черных крыльев

несут тебя куда-то над потоком

машин,

над синими прохожими, над мыльной

струей холодного рассвета - от порога.

И желтизна древесная всесильней

Галопов по невидимым Европам...

Ты разгребаешь толщу парой крыльев,

Невольно превращаясь в мизантрпа...

Без буксира брошенная баржа -

город-труп, расстрелянный в Гражданскую...

Снег по улицам несётся скорым маршем:

побыстрей бы проскочить...

Здесь царствует

вечная корысть, отпарывая ромбы

с униформ приличия, участия.

Город-зомби, где у власти зомби,

упыри и прочие напастии!..

....

Стоп! Угомонись.

Ведь это просто снег...

Просто ветер... А на остальное

плюнь, махни рукой, устройся на ночлег

на вершине тополя. Сквозное

в горсть свою сожми, чтоб заглушить родник,

кашель, нервный тик, увидев как в тумане

в сумерках внизу среди теней возник

город-труп в своей паринирване...

Пиликает Моцарт в чьем-то кармане.

И солнце садится в чужие сани.

И греются голуби на крышке люка.

И вся не пушистая наша округа

(граненая, жесткая, угловатая)

пушится, снова засыпана ватою,

затертою в многих стихотворениях,

как старый, банальный штиблет мавзолейный

(сравненье, конечно, не очень удачное,

как тот же штиблет - не разношенный)...

Сдачею,

верней гонораром, за написание

сценарных эпических зависаний:

осенних, секундных, квартальных - наполнены

надежды добраться до нового полудня.

А черная дырка Перми, снег затягивая

и с ним все, что можно: идеи ли, стяги ли,

людей ли, валюту ли, пыль от кометы ли...

обратно наружу не выпустит света...

Пиликает Моцарт в чьем-то кармане.

И солнце садится в чужие сани,

и ты вместе с ним, как нелепый не званный

гостинец, - туда же... до "Яру"... к цыганам...

Декабрьская весна - по щиколотку в каше.

По щиколотку день, и безразмерна ночь.

По щиколотку жизнь... и мокнут ноги ваши

в подталом декабре, прилипшем словно скотч

к старинному пруду у голой мокрой Вышки.

Брусчатой мостовой преодолев подъем,

ты сам становишься скосившимся домишком,

по щиколотку в грязь засевшим под дождем.

со слепыми кротами земли.

Пермь не липнет к кресту,

и в смятении руки разводит

белый Стефан...

Все крутит свой неоновый клип,

накрывая футляром

с наклейкой штрих-кода

тихий вечер,

и он неразмерно велик...

Я все дальше от вас

со слепыми кротами земли.

Я в берлогу залег

с золотым именным ярлыком.

Он мне брошен в обмен

за престижное верхнее место

в синей табели рангов.

Все тише четвертой рукой

мне бренчит пианино

свою самую лучшую пьесу,

что на память легла

различимым едва узелком...

Я в берлоге лежу

с золотым именным ярлыком.

Я смотрю в горизонт

и совсем там не вижу себя;

Только красный квартал,

уводящий бездомных к закату.

Я за ними иду, чтоб ладони погреть,

не любя

странноватый проект,

тот, который был мною когда-то.

И неплохо б ему

быть сегодня повернутым вспять.

Я смотрю в горизонт,

и совсем в нем не вижу себя.

Руки погрею над Вечным Огнем

в зороастрийской своей тоске.

Он суетится в речном сквозняке

зверем, в ловушку попавшим; и в нем

словно сомненье: Свое ли тут

место он занял и свой ли труд

здесь выполняет? Туманы ползут

снизу, сквозь лиственницы.

Белый пруд

лижет своим ледяным языком

два полушарья. Желтеют кресты

луковиц храмовых - вровень и встык

с этой вершиной и с новым жильем

на супротивной горе - на песке

серых и мертвых небесных морей.

В неузнаваемом декабре

в зороастрийской своей тоске

руки согрею над Вечным Огнем.

Боснийским чудаком с поехавшею крышей,

без корня, без семьи и без царя в башке,

приходит новый день и шевелюрой рыжей

трясет - жужжат волчки на каждом волоске.

Подсолнухи горят, но не имеют срама.

В их золотых зубах - тот первобытный смак,

который вырвал кость у бедного Адама

и в сахар обмакнул, сказав: Да будет так!

И магию творит над черной-черной кошкой

огромный белый кот... И отступает смерть

по шпалам сквозь тоннель железною дорожкой

в Австралию надежд. И плачет интроверт

от счастья, услыхав оркестрик иллирийский

из мятых тусклых труб и треснувших литавр.

А музыки фонтан гремит, роняя брызги,

и пляски не унять... Все-все, и млад, и стар.

***

Нет, не хочу завоевать

ее податливое сердце:

чем отплатить потом захват,

как уберечь от острых специй.

Пускай играет в домино,

Где черно-белые костяшки

Ложатся в музыку, на дно

Ее гармоний рукопашных.

Пусть брудершафтное вино

окрасит губы. И кудряшки

играют искорками нот,

бегущих кожей, как мурашки.

Нет, не хочу закабалить

ее болезненною связкой,

она ей только навредит,

и лучше перерезать нить

пока не поздно...

Стволы, пятнистые от выпавшего снега.

На ветках - змеи, искусившие Праматерь.

Парк ночью - словно внутренность Ковчега,

гниющего на ветхом Арарате.

За ним - кирпичные углы; заборов розги,

железные, секущие неоны.

Панельные квадраты - символ прозы

житейско-бытовой. Её законы

первичны, как первичны пятна снега -

на черноте стволов, и белых змеев

шуршанье - на ветвях, где для ночлега

из рая изгнанные вьют гнездо пигмеи

культурных революций, перековок,

перетасовок или переплавок...

И путь зачеркнут тенью не знакомой.

А Сольвейг нет. Не избежать расправы...

И улице отныне быть поляной

глухой, заброшенной в взаправдашней метели...

Тебе же быть - застежкой оловянной

На чьей-то рыжей вытертой шинели.

Не выбить демона из моего ребра,

не открутить башку горластой белой птице,

которая кружится с самого утра,

зовет куда-то, бьется, гоношится.

И свет не пробивается сквозь мрак.

И видишь только лица, лица, лица

и Прочее (на плоскости пера

оно троится, корчится, резвится)...

Перемешались красноморские пески

с песками Ибицы, Техаса и Флориды;

и Босх на это все имеет виды,

И старый копт бежит от какофоний,

картинкой оседая на картоне.

***

Меч Зигфрида пронзит Брунхильды грудь.

И все сгорит - любовь и колдовство.

Обманом выкованы из небесных руд

крик ворона и лист прилипший - твой

процент на неудачу, на прокол,

на злобную иронию богов.

Проклятье черноглазое - рекой

из золота пройдет сквозь руки - в ров,

наполненный смолой горящей, - в ров,

среди тумана вырытый до звезд,

до Млечного Пути...

Переборов

себя, ты проиграешь - рухнет мост,

проложенный по острию меча

сквозь грудь Брунхильды к сердцу и судьбе...

Вакансия на должность палача

пусть выпадет кому-то, не тебе.