Владимир Киршин

Джеймс Джойс

Там, рядом с рельсом, лежало яблоко. Калачов, не дрогнув, дошел до тротуара, развернулся в обратный путь и замер, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Он глядел поверх толпы на той стороне улицы. Он хотел яблоко, а когда хочешь яблоко, надо глядеть поверх, и ты его непременно получишь. Проверено. А если и не получишь, то и не жалко. Наплевать на него, думал Калачов, рассматривая дома вокруг своего яблока: лепные их карнизы, розетки, проволочные сетки под карнизами для улавливания осыпающейся штукатурки. Как в театре сетки - только в театре они протянуты для улавливания оброненных с балкона биноклей. Или надкушенных яблок.

Мимо мчались машины, напротив стояли люди. Все до единого равнодушно смотрели на дома, но каждый имел ввиду какое-то свое яблоко. А мое-то вот оно, думал Калачов, - рукой подать. Гады, неужели наступят?

Загорелся зеленый - машины встали, люди ринулиоь стенка на стенку, сомкнулись, перемешались. Калачов, точно расчитанным шагом, скорым, но без суеты, вышел на цель и - по-прежнему не глядя, ленивым таким, экономным движением теннисиста, которому уже надоело нагибаться за мячиками и сейчас он пойдет в бар промочить горло коктейлем с вычурным названием, - подхватил яблоко и продолжил движение через перекресток, усмиряя сердцебиенье в груди и зорко высматривая сразу же где-нибудь сбоку тенёчек, чтобы там элегантно сожрать находку вместе с семечками и черенком.

Сожрал. Некоторое время рассматривал укушенный в спешке палец в философском раздумье: а можно ли человеку наесться самим собой, собственной, то есть, плотью, или это в принципе - никак?

Рискованный ход его мыслей был нарушен привидением Драгина. Зыбким миражем на раскаленном асфальте возникло воспоминание о Косте Драгине, художнике, год назад без вести пропавшем в далекой Москве и оплаканном друзьями. Воспоминание уплотнилось в очертаниях, сделало шаг и спросило учтиво:

- Простите, вы не Калачов?

- Нет, - внутренне взвеселился Калачов. - А вы, конечно, не Драгин?

- Нет, я Драгин. Могу документы показать.

- Покажите, - потребовал Калачов, подразумевая: "Костя, друг, как я рад тебя видеть!"

Драгин, не сморгнув, полез в карман, вытащил горсть бумажек, отделил от них карточку члена мужского клуба под названием "Мираж", протянул Калачову.

- Здесь печати нет, - отверг ее Калачов. Драгин замешкался, что бы такое сказать, и Калачов заорал своё:

- Коська, друг! - заорал он и полез обниматься. - До чего я рад тебя видеть! А что это за "Мираж" - пиво там свежее?

Когда-то давно в Новогаютинске у них с пивом было связано немало ярких воспоминаний. Всего лишь это имел ввиду Калачов.

А Драгин:

- Да, там хорошее пиво.

Старый трюкач. Так я и поверил твоему занудству. Модного фасона сорочка, дорогие брюки, ремешочек в тон - продуманный такой весь идет рядом.

- И почем? - улыбаясь, осведомился Калачов.

- Пять баксов.

Калачова шатнуло.

- Темное, "Гиннес", - продолжал, меж тем, Драгин. - Из бочки.

- Угу. Угу.

Они свернули в Спиридоньевский переулок.

- Денег у меня, жаль, только на полкружки, - неожиданно высказался Калачов. - Добавишь?

И прикусил язык: на эти деньги можно было купить полкило колбасы, батон хлеба, минералки...

- Пошли, - великодушно произнес Драгин.

Пиво было, действительно, хорошее, тонкого, благородного вкуса. В высоком бокале тонкого, благородного стекла с деколем "Гиннес" тонко, благородно торчало оно изящным нефритовым столбиком на фирменной подстилочке посреди тёмно-синей полировки изысканного интерьера клуба "Мираж". Темно-синие обвязки бледно-голубых панелей структурировали пространство вокруг Калачовского пива. Это чтобы мираж не рассеялся до поры.

Хорошее пиво. И вкус отменный.

Калачов слегка захмелел.

Тут рядом был еще Драгин - но у него, как всегда, свой бокал и свое пространство. Как бы нам совместить наши пространства?

Опасная мысль. Калачов вспомнил, сколько раз там, дома, он напивался до бесчувствия, пытаясь совместить пространства.

- Наверное, это так же невозможно, как наесться собственной плотью, - сказал он вслух.

- Ярко, - одобрил Драгин, роясь в карманах. Он только что пролил пиво себе на брюки и теперь зачем-то прикладывал к мокрой ляжке свои бесчисленные бумажки - одну за другой прикладывал и прижимал, как будто копии снимал. На одной из бумажек Калачов заметил набросок синей пастой - длинноногая танцовщица в перьях.

- Подари.

- Забирай.

- Новые что ли?

- А?

- Брюки, говорю, новые, да?

- В том-то и дело. Так долго искал именно такие... Черт.

- Может, водой?

- Солью надо. Девушка!

Клубная девушка, качая станом, принесла соль. Драгин посыпал ногу солью и уставился на нее в ожидании. Потом зачем-то помазал это место креветочной икрой и прилепил сверху листик петрушки. Полюбовался. Потом достал ручку, обвёл все это фигурно пастой, подписал: "МИРАЖ" и встал со вздохом:

- Пошли.

С листочком на ноге вышли.

Зной уже унялся. Солнце обессилело, грели одни камни, грели снизу; приятели брели по грудь в теплом киселе, с наслаждением дыша вечерним воздухом.

- Хорошо, что я не курю, - сказал один. Другой кивнул. Пространства на мгновенье совместились.

- А больше и не надо. Все отлично, правда?

На заборе висело объявление: в ЦДЛ - презентация трехтомника Джойса.

- О! - сказал Калачов. - Зайдем. Неужели не накормят.

Они свернули на Никитскую. Дверь Центрального Дома литератора была распахнута и подперта кирпичиком. Калачов с любезной улыбкой помахал своим писательским удостоверением (вот и пригодилось) двум пожилым дамам у входа и уверенным шагом хлебосольного хозяина повел гостя художника наверх.

ЗОВУТ ИХ ЭНН КАРНС И ФЛОРЕНС МАККЕЙБ.

Лестница видавшего виды учреждения была устлана золотом.

Я ПРИНЕС ЖЕРТВУ БОГУ ЛЕСОВ.

Крупно по золоту были начертаны фразы.

ЭТО БЫЛ МИСТЕР ДИГНАМ, МОЙ ОТЕЦ.

Фразы во всю ширину лестницы, на каждой ступени по одной.

МИМО ГЛУХАРЯ В ДВЕРЯХ, НАПРЯГШЕГО УХО, ПРОШЕЛ БЛУМ.

Это цитаты. И надо полагать, из Джойса.

ЛЮБОВЬ, КОТОРАЯ НАЗВАТЬ СЕБЯ НЕ СМЕЕТ.

На каждую предлагалось наступить ногой.

В зрительном зале на безопасном расстоянии друг от друга окопались и постреливали по сторонам неприязненными взглядами десятка три ценителей Джойса: безумные старцы, бледные от высокомерия юноши, обкуренные хиппи, кудрявые студентки, интеллектуальные старушки в очках, и еще был один ханыжно пьяный сразу-видно-писатель, он не постреливал, он всех уже видал в гробу и вел себя соответственно.

На сцене паслась дюжина кресел. На одном, проглотив аршин, сидел Спонсор. Подле в разных позах расположились: Издатель, Профессор, Дама, Какой-то Англичанин. Остальние кресла оставались пусты.

Каждый в свою очередь высказался.

Издатель хвалил Спонсора за то, что тот денег дал. И еще спасибо переводчику.

Сразу-видно-писатель злобился.

Профессор хвалил себя за то, что понимает трудного Джойса, и переводчика хвалил за это же.

Сразу-видно-писатель злобился.

Дама читала рассказ Джойса о первой любви и бранила сразу-видно-писателя за то, что он злобился и мешал прогрессивной общественности наслаждаться прозой великого - спасибо переводчику - ирландского писателя Джеймса Джойса.

- А может, я и есть Джеймс Джойс! - скандально закричал пъяный.

Калачов радостно пихнул локтем Драгина. "Да это же Джойс! Здравствуй, Джеймс!" - посыпались возгласы. Публика оживилась. Наивные люди, они ждали скандала совсем не с той стороны. Книжные зубры по жизни были простаками.

На сцене, между тем, появился некий молодой человек ничем не примечательной наружности. Дождавшись тишины в зале, он принялся читать с листа хорошо поставленным актерским голосом следующий текст:

- Если бы всё было так.

Если бы оно могло так быть.

Тогда бы при одном упоминании

имени великого ирландского писателя Джеймса Джойса

мой член встал бы по стойке "смирно".

Что-что? Публика насторожилась. Молодой человек выждал паузу, произнес: - Джеймс Джойс, - и пощупал свои брюки спереди.

Не удовлетворившись результатом, он повторил заклинание погромче и нараспев:

- Дже-еймс Джойс! - и принялся расстёгивать ширинку. Публика завороженно следила за его пальцами.

- Дже-еймс Джойс! - Он расстегнул все пуговицы, но, вопреки упованиям, на этом не остановился.

- Дже-еймс Джойс! - Он вывалил своё имущество на свет и уставился на него в ожидании.

- Дже-еймс Джойс! - Из разоренного гнезда выглядывал вяленый кончик мужского полового органа и от света и крика всё больше скукоживался.

- Дже-еймс Джойс! - Парень схватил со стола микрофон и заревел во всю мочь, свободной рукой вздымая невидимую плеть на первом слоге и хлеща наотмашь на втором:

- Дже-еймс Джойс! Дже-еймс Джойс!

Член не вставал.

"И не встанет! Козел!" - раздался раздраженный юношеский выкрик, публика вышла из оцепенения. "Он псих! Да уберите же его оттуда!" - жалобно запищали студентки. "Лажа какая", - растерянно сполз с сиденья хиппи. Чья-то гордая спина демонстративно шла к дверям.

- Джеймс Джойс! Джеймс Джойс! - тыча в зал вялым членом, сёк публику парень.

- Слушай, давай уйдем, - не выдержал Калачов.

- Ну вот, - осклабился Драгин. - Как только начинается что-нибудь интересное - ты выключаешь телевизор.

- Если бы все было так.

Если бы оно могло так быть.

Тогда бы при одном упоминании

имени великого ирландского писателя Шона О'Кейси

мой член вырос бы на три дюйма.

И новый раунд, не убирая сморщенной плоти:

- Шон О'Кейси! Шон О'Кейси!

Публика бушевала.

Президиум загадочно безмолвствовал: Спонсор таращился, Издатель с Профессором прятали глаза, Дама испарилась целиком, один лишь Англичанин, ни черта, должно быть, не понимая, веселился от души.

- Если бы всё было так! - орал парень. -

Если бы оно могло так быть!

Чарлз Ливер!

Уильям Карлтон!

Чарлз Кикхем!

Бледные юноши вскакивали, готовые убить, и вновь садились на место. Необъяснимая сдержанность президиума удерживала их от немедленной расправы с обидчиком. И еще что-то удерживало - разобщенность, собрание интеллектуалов-одиночек никак не могло сплотиться в толпу, чтобы линчевать смутьяна.

А тот, всё уже доказав, закруглялся:

- Если бы все было так...

Если бы оно вообще могло быть...

Но так не было и не могло быть -

потому что вся ваша великая ирландская литература

члена моего не стоит.

Парень швырнул микрофон под ноги президиуму, спрыгнул со сцены и дал дёру. За ним снялись было с места несколько карателей, но, сделав три прыжка, с уморительно важным видом воротились к своим дамам.

Скоро вернулся и парень. Погуляв и застегнув штаны, вернулся, как ни в чем не бывало, в зал и присоединился к своей компании.

Микрофон подняли с полу, обтерли платочком и подали Англичанину.

- Друзья, - молвил он, и Калачову стало ясно, что он русский, в смысле - еврей, в смысле - переводчик гениального Джойса. Калачову в одно мгновение вообще всё стало ясно и просто. Кавардак, поднятый психом, разом улегся, и все в зале вдруг поняли, что парень вовсе не псих, напротив - он единомышленник Джойса, толковавшего о пользе шока в процессе познания.

- Чтобы понягь другого, надо покинуть себя, - объяснял переводчик. - Что мы можем увидеть изнутри своей зеркальной скорлупы? - только самих себя. А чтобы увидеть мир, надо разбить зеркало - надо выйти из себя. Нередко нас выводят из себя внешние силы. Тот, для кого это преждевременно, бранится и лезет в драку. Тот, кто созрел, с любопытством и благоговением озирается - он видит мир. Сиречь видит Бога.

Аудитория примолкла. Внимая тихому голосу мудреца, взбудораженные умы быстро сближались, касались друг друга без дрожи и искр, скоро полупустой зал стал казаться единым телом - полным, тугим, горячим - живым.

- Джойс духовен. И Джойс телесен. Джойс шокирующе телесен - во имя Духа. В нем нет промежуточного слоя - пресловутой "душевности", на которой пасется вся великая русская литература. И оттого он многим неприятен и непонятен: нет опоры, нет зеркал. Что же есть? Есть дыхание Мира.

Переводчик объяснял. Он привычно сопрягал пространства - это была его профессия, его предназначение свыше, и оттого все его сопряжения были божественно точны, легки и красивы.

Зал молча пел.

...Когда все задвигались и пошли к выходу, Калачов не нашел рядом с собой Кости Драгина. Драгин стоял перед сценой, он с чувством жал руку Переводчику.

Так и не накормили нигде, подумалось Калачову.