Дмитрий Ризов

РОТНЫЙ ПОМОЩНИК КОМАНДИРА ПО ОРГАНИЗАЦИИ КОНТРАТАК ЛИЧНЫМ ПРИМЕРОМ

Воспоминание-эссе

Как мало живых нитей связало меня и брата с отцом.

Меня особенно. Я лишился его в возрасте, когда человек еще не успевает обзавестись даже собственной памятью о проживаемых днях и месяцах.

Пожалуй, только сейчас я понимаю, что прожил совсем иную жизнь, возможно, даже чужую мне же самому, а свою оставил где-то там... далеко... Она была оборвана в тот самый миг, когда в Бугуруслан, куда мы эвакуировались в начале войны из Ленинграда к родителям мамы, пришла похоронка на отца. Она оборвала едва начавшуюся нить моей биографии, обрывок оказался кое-как привязан к совершенно иному продолжению, которое я нынче называю своим личным прошлым.

Не то чтобы нас с братом со смертью отца окружила эмоциональная пустота. Не так! Но эмоциональная среда, в которой обрекалась на продолжение наша жизнь, с этого момента начала переформировываться, заполняясь красками иных колеров, температурами иных градусов, чем все это было бы, вернись отец с войны. В нашем поколении подобный фокус произошел со многими. Можно даже сказать, что это поколение людей, проживших не совсем свои жизни. Не со всеми это случилось, но со многими.

* * *

Однажды среди бумаг, оставшихся в Бугуруслане после покойной бабушки, наткнулся я на отцовское письмо из Ленинграда, датированное 2 мая 1939 года, адресованное теще и тестю. Письмо было озаглавлено так: "О Диме Ризове". Я буквально впился глазами в него. Во мне все вдруг зажглось и ударило в голову. Я словно бы одним рывком заглянул в отцовскую душу через десятилетия - туда, куда до этого момента заглядывать не приходилось, и в ответ обдало меня целым фонтаном теплых живых эмоций, столь добрых, ласковых и бодрящих, какие мне не приходилось испытывать прежде.

Вот это письмо:

"Вчера 1 мая мы отметили полугодие Димы и 6 1/2 лет Тедика. Отметили в своем семейном кругу. Мы выпили за них - за Тедика и Диму, за друг друга, за бабушек и дедушек, за дядей и тетей.

Надо бы рассказать о Диме, ибо для вас это незнакомец. Но как писать о нем, какими словами?.. Писать о нем следовало бы на золотой бумаге, поющими чернилами, словами, полными аромата, музыки, цветов, словами великой радости, веселья и любви, любви, любви!

Его подбородок, шейка, затылок в складках - восхитительны, описать их невозможно, - их можно познать путем целования, собственного ощущения. Его упругое, гибкое, сильное тельце - с его округлостями, ямками, крупками, выпуклостями, перетяжками на руках у кистей - предмет постоянных любований, изучений, ласк мамы - обо всем этом (если бы не лень!) она могла бы сложить поэмы, да!

Все это в целом облекается в кожу, блестящую, золотистую и розоватую, со всеми оттенками, переходами, местами молочно-белую, переходящую до полного розового цвета, в кожу бархатистую, эластичную, ароматную и нежную-нежную.

Он мало плачет, много смеется, лепечет, любит движения, возню, любит вкусно и до отвала поесть и поспать. Насытившись, он впадает в благодушное состояние, лепечет, издает ликующие крики, приходит от всего в восторг, веселье - смеется, хохочет. Радость хлещет через край, она наполняет все его существо, душит его - он стремительно двигает руками и ногами, лицо сверкает в стремительной смене настроений восторга, озорства, любопытства, лукавства и игривости. Из горлышка льются звуки, а губы и нос формируют их, придавая им разнообразные сочетания,

За последние дни он стал произносить "ба...ба... ба...".

Лида говорит, что он уже произносит и "па...па... па...". Но это святая ложь. Она хочет утешить. Нет, "па... па...па..." еще нет и не скоро будет. Папе и дедушке придется подождать.

С момента своего рождения до сего дня он уже много приобрел, многому научился, со многим освоился. Уже сидит (начинает сидеть), оглядывается, когда его зовут по имени, любит, когда его ставят на ноги, при этом он начинает перебирать ногами, подпрыгивать - ножки у него упругие, крепкие, мускулистые.

Многое еще можно б было порассказать на эту тему, она неисчерпаема. 22 апреля ему привили оспу. Бедный мальчик в связи с ней пережил несколько неприятных дней. Процесс протекал бурно, температура, вокруг ранок воспаление. Аппетит резко упал..."

Дальнейшие странички письма потеряны.

Отец погиб в самом начале 1942 года под Ленинградом в районе Пулковских высот.

Теперь-то я понимаю, что по складу характера шансов выжить в той войне у него не было никаких. В стратегии обороны Ленинграда, разработанной Г. К. Жуковым, была предусмотрена на первых порах "тактическая вибрация" взятого в кольцо города, не дающая петле блокады стянуться насмерть, привести к падению города. Это достигалось частыми контратаками с нашей стороны. Город ими беспрерывно как бы вибрировал, не давая немцам времени на сосредоточение... Так что ротные помощники командиров по организации контратак личным примером (ротные политруки) были сплошь смертники. Их почти всех выбили. Мой отец не мог не погибнуть.

Став взрослым, я начал кое-что записывать, когда старшие говорили о том времени. Однажды, например, мама сказала: "У отца перед войной зуб выпал. Как раз впереди. Вставить все хотел, да не успел. Так щербатым и ушел на фронт. Так без зуба и погиб".

Накануне нашей эвакуации из Ленинграда мама пробилась по бездорожью в летний лагерь, куда вывезли на отдых детей сотрудников учреждения, где работал отец, выхватила оттуда брата, едва не из-под фашистских танков, сделавших в тот день бросок к Ленинграду.

Брат об этом лагере говорил: "Детей одних, без родителей, вывезли под Ленинград. Жили в деревне. Мылись в речке Вишерке. Видели пролетающий самолет. Говорили, что это немецкий и что из него выброшены парашютисты. Уезжали мы отсюда с мамой на возу с сеном".

Похоже, все остальные ребята, в том числе и из нашего ленинградского двора, попали в мясорубку фронта. Во всяком случае на следующий день, когда родители других детей, всполошенные мамой, рванулись туда, там уже шли бои.

В своем первом письме, из Ленинграда, из числа буквально трех-четырех, успевших прийти к нам, эвакуированным в Бугуруслан, отец написал о своем восприятии этих роковых дней - роковых для страны и нашей семейной жизни: "В те дни, когда ты уезжала в М-Вишеру за Тединькой, я в твое отсутствие заглянул мимоходом домой. Вошел в комнату. Тишина. Вечер. Я стоял посреди комнаты и прислушивался. Оглянулся. Ах, у вещей, с которыми ты жил, оказывается, есть душа. Она взывает к тебе. Она тянется к тебе и на сердце твое накидывает сеть, и сердце трепещет в ней, как пойманная рыбка. Вещи рассказывают тебе о том, что было здесь. Вот стул у стола, он рассказывает мне, что Лида сидела на нем, встала и при этом сдвинула с места. Так он и стоит, и мы понимаем друг друга без слов. Они тоскуют, оставленные, покинутые вещи. По всему разлита печаль. Вот мои книги. Вот твои вещи. Я хожу по комнате, пальцами рук касаюсь вещей, и пальцы мои впитывают их печаль. Я чувствую, как они целуют мои руки. Печаль проникает в сердце мое - оно сжимается в тоске. Сумрак сгущается, тени стелются, выступают из углов. Я в темноте не знаю, как долго сижу. Тишина. Сумрак. Печаль. Мне тяжко. Я бегу от вас. Не терзайте моего сердца. Это же трудно вынести. Надо из этого выскочить, вырваться. Я ухожу к своим новым обязанностям, я хочу быть захваченным ими. Итак, полоса, которую мы назовем "тяготы войны"".

Наша дорога в Бугуруслан брату запомнилась так: "В товарном вагоне ехали. Проникли в него с трудом, там было уже полно народу, и нас, как мне помнится, втискивали туда, преодолевая сопротивление людей, уже его заселивших. Ехали две недели, поездка мне понравилась. Подолгу сидел в открытых дверях, свесив ноги наружу. Погода была хорошая. Уже в Бугуруслане прочитал о 28 панфиловцах. Плакал, читая".

Маме, конечно, дорога запомнилась ярче: "Из Ленинграда эвакуационный состав из товарных вагонов, оборудованных нарами, шел в Актюбинск. Ехали три недели (не две, как запомнилось брату). Я взяла с собой лишь чемоданишко с кое-каким тряпьем, подушку, красное стеганое одеяло. Из еды - пакет конфет "подушечки" и две буханки хлеба. И все! В это время уже ввели карточки, купить на деньги было нечего. Да и денег было немного. Да и что деньги? Если карточки, то зачем деньги? Что они стоят? Вещи - другое дело... Более осмотрительные люди взяли с собой вещей побольше. Ехали ночами. Днем состав стоял на каких-то запасных путях, забитых другими составами с беженцами. Те, у кого вещи были, бегали в деревни, обменивали их на продукты. А мне на что обменивать? Только один раз удалось купить стакан земляники. Пока ты спал, съели ягоды с Тедиком. Ты ведь у меня въедливый был, увидел бы землянику - ни за что не удалось бы отбояриться. А вдруг понос? Поноса в такой дороге боялись больше всего.

Как-то остановились на станции со множеством путей, и все забито составами с беженцами. А нас уже шатало от голода. Тогда я решила: больше терпеть нельзя, на ребят смотреть больно... У тебя одни глазенки на лице, а Тедик, ну прямо как свечка оплывает...

Взяла деньги в горсть и побежала. Поднырнула под один состав, под другой, третий... Господи, да скоро ли им конец! Под четвертый... Может, там, впереди, на станции буфет или базарчик при вокзале?.. Впереди еще составы. Внутри страх: если наш состав уйдет без меня, дети погибнут, умрут с голода или растащат их по детдомам... А сама я тогда с тоски сгину...

Сунулась под пятый со всеми этими мыслями, да лбом о железо. О, Боже... Боль! Кожа рассечена едва не до кости. Кровь глаза заливает. А тут еще с той стороны, где детей оставила, паровоз засигналил, сцепы лязгнули...

Бросилась обратно. И сама не заметила, как руку разжала, деньги разлетелись. Прибежала. Слава Богу, состав на месте. Бросилась обнимать вас - тебя, Тедика целую, как сумасшедшая. Напугала вас, кровью вымазала. Приняла решение - больше от вас ни на шаг. Если суждено погибнуть - вместе. Пусть хоть с голода, но вместе...

На исходе третьей недели добрались до Куйбышева. Дальше нам по другой железнодорожной ветке. В Куйбьшеве уже не так страшно, тут старший брат живет, и до мамы с папой рукой подать. На привокзальной площади наняла мужика с тележкой. Ребята обессилели совсем. Тедик тихий-тихий стал, бледненький, послушный. Взгромоздила на тележку чемоданишко, одеяло с подушкой, тебя посадила и пошли к брату. Мужик тележку катит, сама я одной рукой тоже за тележку держусь, другой Тедика за ручонку... Какая она у него тоненькая. Иду и думаю: "Теперь - все... Теперь с голода уже не умрем..."

А до Бугуруслана добрались через несколько дней, приехали утром чуть свет. Окна тогда в домах на ночь закрывали ставнями, утром снова открывали. Подошла к дому с чемоданом, одеялом, подушкой, с ребятами и вдруг парадный выход, будто поджидали нас, открывается, папа выходит ставни открывать. Он уже тогда сильно болел и скоро умер. Увидел нас, подошел, волоча ноги: "Приехали, - говорит. - Ну, входите...".

...Тут мама и осталась жить до глубокой старости.

Дом ее родителей, а не та комната в ленинградской коммуналке, стала мне родительским домом. С отцом он тоже оказался связан хотя бы тем, что сюда пришла похоронка на него, потом его предсмертные записки, о которых чуть ниже.

Брат: "Однажды, когда отец еще был жив, я взял пакет от фотобумаги, черный, засунул в него бумажку, заклеил и бросил в наш почтовый ящик. Мама, заглянув в него, испугалась до cмерти, увидев черный конверт. Зачем я это сделал?.. Не знаю. Конечно не за тем, чтобы перепугать ее. Просто конверт попался под руку...".

Мама: "От нас из Бугуруслана он до самой смерти так и не получал писем. Он до самой смерти так и не узнал, что с нами. Где мы? Добрались ли сюда? Обстановка быстро менялась.

Пока письмо от нас идет - он в другом месте, адрес его изменился. Он, надеясь, что мы здесь, дает об этом знать сюда. Пишу ему по новому адресу, он уже в госпитале. Пишу в госпиталь, он уже на фронте. Пишу в часть, а его уже нет. Убит.

То последнее письмо вернулось в Бугуруслан из осажденного Ленинграда! Надо же, из самого осажденного Ленинграда, и в нем фотокарточка, на которой мы втроем, чтобы он посмотрел на нас, порадовался бы, что мы живы и здоровы. Что я вас сберегла..."

Брат: "Уже после войны начали приезжать домой солдаты. Огромные толпы народу собирались на вокзале. И я бегал туда за три километра, чего-то ждал, хотя ждать уже было некого..."

Учительница немецкого языка, добрейшая Елизавета Матвеевна Самохина. Она стала почти что членом нашей семьи. У нее брат учился и спустя несколько лет - я. Елизавета Матвеевна стеснялась своих близоруких глаз, спускала на них со лба кудряшки, когда читала, приближала странички к вздернутому носику, раздвинув кудряшки у глаз указательным пальчиком. Беззащитная доброта ее не знала границ. Она была разносчицей шпаргалок, заступницей за всех школьных озорников. В классе у брата была печка, топившаяся во время уроков. Курящие ученики пробирались к печке, пускали дым в поддув, щедро делясь с учительницей куревом, которое она брала для мужа, бухгалтера, но главное, чтобы поменьше досталось ребятам дыма... Когда ее называли "немкой", она вспыхивала от возмущения: "Какая я немка? Я русская. Я просто вас учу немецкому языку". "А брат-то твой, - потом рассказывала она мне, - заупрямился, отказался учить немецкий. Как ни уговаривала, он в ответ: "Они отца убили..." Повозилась же я с ним, чтобы он не остался на второй год..."

Но труды этой милой женщины в тот раз пошли прахом. Брат все равно остался на второй год - по другой причине.

Отказ учить немецкий дорого ему обошелся, брат как бы обрекал себя на непоступление в вуз, куда без знания иностранного языка не принимали. Других же языков в ту пору в школах города не преподавали. Учителей, что ли, не было?

* * *

Посмертные записки отца.

На конверте, в котором они были доставлены к нам в Бугуруслан, его рукой сделана распорядительная надпись: "Сдать Ризовой Л. А. через месяц после моей смерти".

Отец милосердно спланировал: записки должны стать источником примирения мамы с его смертью, после того как первый шок начнет перерастать в устойчивую, сводящую с ума тоску.

"Сдали" их ей, конечно, не через месяц. Много позже. Я даже думаю, что зимой следующего 1943 года. Доставил их нам человек без ноги, с деревянным протезом и костылем. Он завернул к нам по пути из госпиталя домой.

Еще под вечер того дня печные дымы неподвижно стояли над заваленными снегом крышами, уходя высоко вверх. Иней облепил выступы заборов, деревья, провода... На улице было холодно, но уютно. Ближе к сумеркам пронзительнее стали визжать под ногами доски крылец и холодных веранд. А мороз продолжал крепчать.

И вдруг неподвижно застывшая над городом ледяная масса воздуха сдвинулась на запад. Дымы склонились. Припали к земле. Поползли стаи серебристых снежных змей. Чуть позже снег заструился с крыш. Начали подребезживать ставни и стекла в окнах, не промазанные замазкой. От окон в комнаты потянуло морозом.

Ветер крепчал, все более приобретая плотность наждака. Он содрал с холмов снег, поднял черную пыль и накрыл ею городок, перекрасив зиму в черное. Снег уже не светился во тьме наступившего вечера, и сверху, и внизу - все было черно...