|
liter.perm.ru Главная | Карта литературной Перми | Указатель имен | Стихи | Проза | Эссе | Фотоальбом | Контакт | О проекте |
|
|
Рецензия |
Газета ЗВЕЗДА. 11 ноября 2004 года
Надежда ГАШЕВА Белый лебедь нашего предместья Заметки редактора и друга на полях посмертного трехтомника Алексей Решетова
Трехтомник сочинений Алексея Решетова вышел в свет. Он создан по инициативе администрации Березников, напечатан в Екатеринбурге. Поддержали издание правительство Челябинской области, министерство культуры Свердловской области и Тюменская областная научная библиотека им. Д. И. Менделеева. Только наша область не участвовала в проекте - ее правители-руководители не жалуют своих поэтов, а вернее, вечно путают белое с черным (или серым). Оттого и в своих амбициозных культурных проектах "сбрэндившее" (от слова "брэнд") Прикамье как-то не вспомнило об Алексее Решетове и тем более не побеспокоилась о читателях. А я как раз к читателям и хочу обратиться. Перелистывая томики сочинений Решетова, я вспоминаю некоторые подробности рождения стихов, историю их публикации или запрета оной. Мы дружили с Алешей, мне повезло работать с ним, иногда я записывала стихи под его диктовку. Одно из стихотворений - "Музей погибших" - в трехтомник не вошло. Возможно, Решетов забыл этот текст. Стихотворение кончается строчками: О, как прекрасен человек! Горько это, когда лежат в запасниках произведения искусства. Еще Владимир Даль сетовал: "У нас всё родное теряется в молве и памяти". Алексей Решетов уехал в Екатеринбург, и Пермь не озаботилась: как он там живет, что пишет? А кто озаботился, тот не смог помочь. Надо было настаивать, скандалить, чтобы автор сам составил, издал и увидел трехтомник. Этот упрек я и к себе обращаю . Но ведь в Перми в последнее время вообще мало издают талантливых авторов.А теперь полистаем томики посмертного собрания сочинений Алексея Решетова. Все начинается со стихов, написанных в конце 50-х - начале 60-х годов. Тогда на стадионах и в огромных залах звучали стихи совсем иного настроя. Нежность и пристальное внимание к движению человеческой души и высокая печаль оставались в тени. Гремели столичные трибуны, а Решетов не поддавался этой моде. Он упрямо, с самого начала и до конца, говорил с читателем по-своему. Тихо напоминал: убитым хочется дышать... За строчкой Я был убит однажды горем стоит боль - и вправду, спазмы в горле не давали Алеше дышать и говорить после гибели любимого брата. Решетов совсем замолчал, и это продолжалось долго - сошлюсь на воспоминания В. М. Михайлюка. В том-то и дело, что строчки стихов Решетова всегда оплачены глубоким чувством. Потому они и находят дорогу от сердца к сердцу. Он удивлялся: Петь устала, говорить устала, Он пугался: Потерять, как женщину, Прозревал: Тень стихотворца тенью кружки Настаивал: Заплакать, если больно будет, В любые рамки он и не собирался влезать, а особенно чурался всяческого шаманства на публике. Он этому всегда сознательно противостоял, потому что признавал только закон и власть искусства. Он знал, как всякий поэт, что его задача – не искать славы, а говорить читателю правду о трагическом времени. Он пренебрегал словесной игрой, а искал простые и точные слова, соответствующие аскетическому быту и строю жизни соотечественников. А когда у него вырывались слишком сильные, на его взгляд, строчки, он начинал сомневаться, пытался их заменить, успокоить. Помню, как я уговаривала его оставить в стихотворении “Март” строку: и хрипит, задыхается март, как февраль с перерезанным горлом. Алеша считал ее чересчур дерзкой, но я сослалась на Льва Толстого, хвалившего Фета за лирическую дерзость. Тот же спор возник у нас о строчке: Пускай и идет каждый вечер на мокрое дело закат. Алексей согласился оставить строчку, но нехотя, и я поняла почему - он добивался неслыханной простоты, прозрачности, ясности. Он говорил: “Не надо делать стихотворение на приеме. Белые нитки не должны быть видны”. И приводил в пример пушкинское “Буря мглою небо кроет”. Свои приемы он прятал, так что не сразу и разглядишь. Но я помню, что Алеша оценил мое верное прочтение тайнописи стихотворения “Михайловское”.И не видать в окне Россию, Это ведь не только о жизни страны 19 века написано, это вечная история. И только перышком гусиным Тоже вечная в России история. Решетов делал вид, что случайно написал со строчной буквы арзамасское прозвище Пушкина, что глагол “скрипит”, равно присущий сверчку и перу, сам собою так точно стал на место. Да ведь и Пушкин, назвавшись Сверчком, только улыбнулся, а сам знал, что мирное имечко не сулит уюта тому, кто принял его пред грозным временем, пред грознымисудьбами. В стихе Решетова льются нянюшкины песни, как будто слезы по щеке – и звучит издалека первая русская колыбельная: “ Спой мне песню, как синица тихо за морем жила”…И возвращается нянина тревога за опального ее питомца . А драгоценных женщин перстни точно обозначают, что на самом деле дорого поэту. И решетовская лачужка в глухом неведомом краю посылает братский привет пушкинской ветхой лачужке: обе печальны и темны. А когда тень стихотворца тенью кружки пьет участь горькую свою – опять откликается Пушкин: “Выпьем с горя, где же кружка?..” И тут уже обозначены судьба и ее выбор – участь все та же. И все это уложено у Решетова в 12 строк. Когда Алексея попросили прислать стихотворение для антологии “Сто шедевров русской лирики” (ее издавали в Болгарии), он выбрал не сразу. Советовался с друзьями, со мной в том числе. Я назвала “Михайловское”. Но Алеша послал в Болгарию “Шахматы”. Возможно, потому, что тема любви точнее соответствовала замыслу составителей, да и самого поэта очень тогда тревожило, как найти королю для защиты маленькую пешку, Одну из тех, что и без денег, Где-то есть эта антология со стихотворением “Шахматы”, переписанным Алешей от руки. Книгу он не получил, как и гонорар. Одно утешает: хоть и под конец жизни поэт нашел ту, о ком писал. Думаю, Тамара это знает… Еще одна любовь Решетова скрыта в стихотворении “Все, что мог, я отдал букинисту”. В нем память о любимых книгах детства, но не только. Решетов знал, какой это ковш душевной глуби – детство. ... Как я в детстве любилНебеса и безумца Икара… * ... Озябших бабочек жалеть,На первый снег ступить бояться… * ... Я с детства помню слезы ранних вдов…* ... Пахнет смолой в бараке,Солнышком и травой… * ... Лет с восьми, но не боле,А быть может, и в пять, Радость сердца от боли Я устал отличать… Алексей не был библиофилом-собирателем, он просто люби книги. Помню, как он вдруг сказал, что хотел бы перечитать “Лесную газету” Бианки. Я подарила ему эту книжку, а он по-детски обрадовался. В стихе об отданных букинисту на Кузнецком мосту в Москве книжках (а именно там были книжные развалы) есть и сожаление о них, и “общение” с героями: Гулливер присвистнул, Гаврош презрительно сплюнул. А потом произошло расширение мира: Но волшебная книга природы Мы работали тогда с Решетовым над его сборником “Чаша”. И Леша обрадовался, когда я догадалась (хотя и не сразу), что возникли в этом четверостишии “Степь” Чехова, вся ее ширь, открывшаяся мальчику Егорушке, вся даль, звенящая в русской песне; и “Вешние воды” Тургенева, трепет первой любви, отзвук Тютчевского стиха и романса; и “Листья травы” Уитмена, новые ритмы поэзии 20 века, а еще – близкая душе Решетова пристальность взгляда. Он ведь и сам умел так глядеть: Надо мною мышиный горошек Взгляд ребенка, лежащего на земле. А следующие две строки этого стихотворения Алеша считал неудачными. “Недовернулся”, - говорил он о себе. Потому что взгляд должен был оставаться детским. Я тогда сказала ему, что из его стихов можно сделать целую библиотечку маленьких книжек для детей с простыми и ясными названиями: “Мама”, “Бубенчики капели”, “Молодильный холодок”, “Жалоба удода”, “Туманы сентября”. Это и впрямь можно и даже нужно сделать, чтобы благородный и благодарный взгляд поэта на мир стал достоянием детей и помог воспитанию ума и вкуса, защитил ребят от фальшивого словоблудия. Потому что у Решетова есть небо – на три кедра возле речки опирается оно. Есть земля – в ней кости и зеленые медали солдат, которых девушки не ждут. Есть мама – нигде я в мире не нашел таких людей, как ты хороших. Есть хлеб – русская черняшка с владимирских полей. И простые растения земли – полынь, рябина, ива, бересклет… И птичка-синичка, маленький ежик, веселая белка, свободолюбивый волк, бездомный пес, закадычная черепаха… Решетов говорил: “Мы не старшие, а младшие их братья”. И писал о них с братской нежностью: природе дорог каждый ее ученик. Аскетический мир пейзажа, быта, людских судеб в поэзии Решетова – его осознанный выбор. Я – поэт из черни…Поскольку и я простолюдин… - Алексей на этом настаивал всю жизнь, несмотря на свое родство по крови с грузинскими князьями. Он знал черно-белую жестокую графику жизни Отечества: Я из черного теста, из пепла войны, В стихах Решетова разных лет постоянно обозначен контраст: черные “маруси” и “воронки” у подъезда, черный “мессер” - знаки гибели; черные птицы возле Иудина древа – знаки предательства. Но всему этому противостоят белый лист и белая ночь, снега белая холстина и вообще весь белый свет. А еще - - милые акварельные краски детства в скупом их российском наборе 40-х годов: крылья красной бабочки чердачной, свет алой герани, зеленоватые глаза золотой кошки, красный пламень лесов, синее крыло синички, лазурит знакомой речки, синие цветы горького цикория у тюряги, багровая рубаха костра… Зная о вечном противостоянии Добра и Зла в этом мире, Алексей Решетов твердо помнил, какова миссия поэта в нем. Правда – моя королева, В начале 80-х годов у Алеши “зарубили” стихи, вошедшие позднее в цикл “Голоса ночных незнакомцев”. Там был и “Монолог сказочного солдата” с такой концовкой: ... Я бравый сказочный солдат,Но очень стыдно мне Морочить головы ребят Неправдой о войне. Я шла к Алеше домой, чтобы сообщить ему: стихи не прошли, и вдруг на раскисшем снегу увидела оловянного солдатика. Его и принесла поэту в утешение. Алеша обрадовался – в детстве он ведь играл солдатиками, вырезанными из газеты… А что цикл не прошел, - к этому он был готов. Горькой правды “Монолога Фауста” не вынесли даже собратья Алеши по цеху и не рекомендовали стихи к печати – испугались. … Я пытаю железо и серу, Чудо обернулось трагедией Чернобыля. А ведь поэт предупреждал: ... Я готов под последней любовью,Лишь бы трепет испытывать вновь, Подписаться и собственной кровью, Но годится ли белая кровь?.. Алеша держал удары судьбы. Их было много в его жизни. Он знал, что опасна волчья стая серых дней, что бывает ночь чернее копирки. В этой ночи служба поэта все та же, что в Михайловском: он – хранитель памяти, хранитель огня и речи. А от вторых до третьих петухов не более полутора веков. Решетов выбрал свою позицию в юности и не изменял ей всю жизнь. Он не поддавался суете, соблазнам изменчивых дней. И очень своеобразны были его поиски истины или выхода:… И не писал своих героев, * …Только глажу новую тетрадь – Белую голодную ворону. (1969). * ... Прийти к Мыслителю Родена,Спросить, о чем его тоска... (1970). * ... Может быть, и в живых я остался.И беда не накрыла волной, Оттого, что упрямо хватался За соломинку с крыши родной. (1973). * … И мне не однажды хотелось Из черной осенней реки Достать и согреть своим телом Дрожащие в ней огоньки. (1974). * ... Твоя душа к созвездьям уплывала,Моя - лежала возле ног твоих. (1982) * ... Написать строку бессмертную,Целовать подругу всласть И, пройдя по снегу первому, Неожиданно упасть. (2000). Закончим наши размышления о свете поэзии Алексея Решетова и нечетком зрении современников еще одной цитатой: Белая лебедь над нашим предместьем Вдруг высоко поднялась. И превращается в траурный крестик, Все недоступней для глаз. О, до чего наши очи нечетко Видят далекий предмет. Вечно мы белое путаем с черным, Будто и разницы нет. Поэт не путал белое с черным. Завещал это и нам. И хотя уже улетел от нас траурный крестик, свет поэзии идет от белых крыл. |
Багажник на рейлинги . Разместить объявление без регистрации на Сландо . встроенный пылесос Пермь заказать в каталоге.