|
Пермский контекст: Главная | Карта литературной Перми | Авторы | Стихи | Проза | Эссе || Фотозалежи | Сайт Владимира Киршина |Написать автору |
||
|
Очерк |
Владислав Дрожащих Арфа серафима Из коллективного сборника воспоминаний о Р. В. Коминой Безумный осенний день.
Звонок накануне: не стало Коминой. Прохожу мимо школы, где когда-то
отрабатывал педагогическую практику, там бесшумная толпа внемлет в священном
ужасе: хоронят белолицую девочку. Их души обязательно встретятся. В те же
часы растряслась молва: с тысячеколесной помпой иномарок Пермь прощалась с
преступным авторитетом. Три исхода. Окаменевший узел времени. Арфа серафима
сотрясает рыдающее безмолвие бездны. Белые дорогие холмы погребальной рощи.
Три удара ножа - три блатных аккорда. Кто поднимет тень арфы? ...Университетский филфак
двадцатилетней давности. Духовная попечительница и наставница нашей
повзрослевшей в несколько семестров группы студентов-дневников в какой-то
лекционной паузе и как бы отступая от предмета разговора, обронила замечание:
"Оказывается, самые сложные отношения возникают не между мужчиной и
женщиной, а между родителями и детьми. Я совсем недавно поняла это". Сердечная простота фразы,
приблизившей нас почти на семейное расстояние к факультетской легенде и
любимице всего нашего курса Римме Васильевне Коминой, исключала публичное
лицедейство, игру в доверительность. Пауза в лекции, заполненная ударом
сердца. Знаменитые коминские
паузы. Почти не помню цитат из
ее стремительной, сжатой, неженственной, приправленной печальной усмешкой
речи. Помню паузы между вдохом и выдохом, между высказываниями, восходящими и
восходящими до какого-то необозримого горизонта или прерывистыми, до
напряженной тишины, как дыхание на долгом подъеме. Паузы недосказанности,
бездного - на годы и, конечно, судьбы - многоступенчатого эха во внимающей
душе. Есть в памяти той поры
выцветший уголок, которым, наверное, заведует Арлекин. Чем только не
отметились на лекциях и семинарах ученики и учителя: кто-то отменно
пережевывал яблоко перед оцепеневшей от восхищения аудиторией, а кто отдавал
устойчивое предпочтение бесшумным карамелькам: кто-то, растягивая гласные до
знака бесконечности, каялся в демонической преданности Лермонтову, за что
требовал раскрыть - как на духу - героическую тему коллективного труда в
убойном пропагандистском опусе; кто-то превращал паузы в театр одного
патетического актера при густоморгающей, ясноглазой, раскрасневшейся публике,
что под ветхим прикрытием отсыревших конспектов омерзительно накачивалась
пивом из студенческой столовки; а двое достойных ныне мужей, подхватив под
руки набычившегося третьего, под предлогом, что человеку плохо с сердцем,
хитроумно срывались с лекции в туалет. Это теперь незатейливые студенческие жанровые
сценки легко сводимы к бурсацкой дури от сил нерастраченных, а тогда все
помещалось в одну систему духовных координат - Раскольников или яблочный
сидр; об этом шушукалось и шумелось во время перемен - между парами, судеб
или конспектов на столах. Комина излучала паузы. В
одной из пауз, на третьем курсе, мой товарищ разыскал меня и набросился:
"Ты где ходишь, Комина тебя ждет". Прикидывая пропуски, возможные
учебные и общественные грехи - "А вдруг и творческие?" -
необоснованно озарился я - поплелся по коридору "восьмерки" на
кафедру. По коридору проносились стрижеподобные цвиркающие тени, как перед
грозой, В цвиркающей толпище чьих-то теней Римма Васильевна предложила мне
паузу: стать редактором "Горьковца", факультетской стенгазеты; я
согласился. Комина была куратором выпусков (от какого-то общественного
органа, по заведенной привычке тех лет). Газету мы делали в кафедральных
кабинетах или аудиториях той же "восьмерки". Помню один из ранних
выпусков. Для того, чтобы выпуск стал для нашего вольнодумного состава
редколлегии, возможно, последним: я поставил в номер стихи первокурсника,
только что изгнанного с факультета скорее из-за скандальной идеологической
несовместимости с учебным процессом, нежели из-за духовной оппозиции. В любом
случае публикация даже в стенгазете, грозила неприятностями в первую очередь
куратору. Комина понимала ситуацию. Но это был вызов "детей"
"родителю". Римма Васильевна ответила паузой: сдержанно оценила
стихи, умерив мои молчаливые восторги, но давить не стала. В конце разговора
спросила: "Слава, а почему вы не предлагаете свои стихи?" Я
смутился: накануне их зарубили на "идеологической комиссии"
(вежливо, без объяснений) студенческой весны... Стихи опального первокурсника
вышли, что вызвало маленькое столпотворение студентов у вывешенной
стенгазеты. Не знаю, как и с кем объяснялась Комина (и было ли это) дальше,
но свою паузу перед нами, "детьми", она выдержала достойно, без
лишних объяснений. И в этой "мелочи" (что, казалось, проще:
пожурить, замять) вижу великий поступок ее души. А еще через некоторое время,
встретив меня, сказала: "На факультете появился молодой человек, Юра
Беликов, сегодня он приезжает из Чусового, он никого здесь не знает, пишет
стихи, познакомьтесь с ним. И прошу вас - с поэтами поосторожнее..." Мы встретились с поэтом -
на десятилетия, а в тот день до поздней ночи дышали Пермью, стихами,
разговорами, заговором уличных бродячих теней. От Коминой же я услышал
первую "взрослую" похвалу своим стихам, когда под Новый год они
все-таки появились в "Горьковце": Вы
опоздать на миг боитесь, К студентам-филологам
семидесятых внутри университета и факультета относились полярно. Юристы
завидовали - у нас на курсе 8 пришибленных стихами парней на 90 очаровательных
девушек. Жесткий представитель потаенного органа, осуществляющего
метрологический контроль за деревянными линейками в подвешенной губернии, он
же Старый Хранитель Главной палатки мер и весов, не снимая перчаток, на
первом же собрании факультетского бюро (куда я был нечаянно избран) рубанул:
"Филологов надо в железных рукавицах держать". Наиболее
ориентированные в сторону соцзаказа преподаватели напоминали студентам:
"Тут не поэтов делают, а готовят преподавателей русского языка и литературы.
С такой успеваемостью размечтались об элите". А мне упорно слышалось:
"... преподавателей няньмуньского языка. К 15 склонению относятся
существительные подводного царства". Упорно помнились уроки коминских
пауз. Что прочитывалось в них?
Бесстрашие преподавателя. Равное бесстрашию художника. Полет над пропастью
благоухающего бытия тех лет. Ощущение значительности жизни. Паузы выводили за
пределы конфликтного бытового сознания - к духу, к значимости, к полету, к
неосознанной общности ангелов, художников и стрижей. Помнится ее триада в
определении типов литературных направлений: историко-бытовое,
обобщенно-поэтическое, лирико-философское. Ее обращение к аудитории:
"Если кто-нибудь из вас придумает нечто менее громоздкое, поставлю зачет
автоматом". Я ничего не придумал, но зачет автоматом получил. За участие
в паузах, а не в моральных расстрелах, Не раз, оценивая тот или
иной факт жизни или творчество, задумываешься: а если бы оценивала Комина?
Нельзя снижать планку. Не только Ученый,
Учитель: А. С. Пушкин, "Поэт и толпа": Твоим
огнем душа палима, Непрерываемая река ее
духовности, распавшаяся на рукава продолжений в учениках, в учениках
учеников. А причем арфа серафима? Русская литература стала
великой оттого, что у нее были великие читатели и Римма Васильевна
Комина. Еще о Коминой: |
|