Пермский контекст: Лев Баньковский. О земле, пахнущей смолой. Коми Верхнекамья

Фотозалежи

Лев Баньковский

О земле, пахнущей смолой…

Коми для Донбасса

После войны мы жили в Донбассе, и любимым местом детских моих игр были околошахтные лесные склады. Здесь в свободные от школ часы и дни друзья мои беспечно гонялись друг за другом, прыгая с бревна на бревно, или играли в тени под брёвнами. Это традиционное увлечение спасло жизнь многим шахтёрским детям, потому что ещё дети интересовались оставшимися с войны в земле снарядами, минами и патронами, а такой интерес нередко оканчивался трагически. И брёвна-то на наших кажущихся бесконечными лесоскладах были не простые: недавно спиленные стволы бронзовых сосен излучали прекрасный запах смолы. Кусочки её во рту быстро теряли горечь и могли долго оставаться за щекой. Однажды, заигравшись, не заметили, как к нам подошёл пожилой искалеченный войнами сторож, хотел, видимо, нас прогнать, да передумал. Приободрённые его недовольным молчанием, мы спросили, почему на брёвнах вырезано так много стрел и почему у этих стрел нет заострённых наконечников. Оказалось, что это никакие не стрелы, а надрезы для сбора сосновой смолы-живицы. Брёвна же эти ещё недавно были сосновыми борами на Урале.

Про лесную страну Урал мы читали тогда в детских книжках Гайдара, Бажова, Евгения Пермяка. Хорошо с тех пор помню уральскую книгу писателя Ликстанова «Малышок» и любопытную книжку с картинками «Далеко ли до Сайгатки?». Отец мой – шахтный геолог – в поисках лучшей зарплаты для постепенно увеличивающейся семьи переходил работать с повышением по службе с одной шахты на другую, а один раз мы переехали даже из одного шахтёрского района в другой. Что меня тогда особенно поразило, так это громадность лесных складов, которые являлись обязательной принадлежностью любой шахты. Сам собой возникал вопрос, что же это за пространный такой Урал, который столь щедро снабжает лесом весь огромный Донбасс с великим множеством действующих угольных шахт?

Однажды отец решил сводить меня в шахту на экскурсию. Захватил с собой из дома мои резиновые сапоги, а на работе заранее приготовил мне шахтёрский костюм с широким поясным ремнём, нашёл даже где-то маленькую каску. Когда мы в окружении молодых и пожилых шахтёров начали переодеваться в горняцкую одежду, вышла небольшая заминка. Отца пытались отговорить спускать своего малолетнего ребёнка в опасную по метану действующую угольную шахту. Молча выслушал отец все рациональные аргументы и сказал: «Мой ведь сын, что с ним хочу, то и делаю», на что уже никто ничего не возразил. Нам выдали шахтёрские аккумуляторные лампы, и мы спустились в шахту в грохочущей металлической клети.

Тут я вживьём узнал, что такое подземный шахтный двор, откаточный штрек, бремсберг, лава, врубовая машина, рудничная стойка. Удивил отчётливый запах сосновой смолы в рабочей части шахтного поля. Запах этот пробивался даже через сильную вентиляционную струю. Удивило также обилие горнорабочих, мастерски владеющих остро наточенными топорами. Они ремонтировали различные шахтные крепления, мощные сосновые стойки-брёвна, повреждённые горным давлением. И, лежа на боку, проворно ставили новые стойки по мере продвижения забоя лавы. Топоры в умелых руках точно подтёсывали брёвна, чтобы те становились «в упор» и надёжно «держали кровлю». «Кровля» в лавах находилась всего лишь в полуметре от почвы – такие в нашей шахте попадались маломощные угольные пласты. А уголь был первосортный, лучший коксующийся антрацит. Естественно, что в таких «щелястых» лавах взрослым приходилось передвигаться ползком, а мне удавалось на четвереньках.

За время многочасовой «экскурсии», во время которой отец работал свою работу, а я был «на подхвате», накатилась на меня отчаянная усталость. Отец тоже порядочно устал, но тем не менее выглядел очень довольным и сказал: «Ну вот, и ты будешь геологом!». Когда мы, наконец, поднялись «на горá», мир надземный показался мне прекрасным. Немного другими глазами посмотрел на привычное трепещущее на ветру красное полотнище с призывом «Дадим стране сталинские 500 миллионов тонн угля!». Рядом же на лесном складе рабочие разгружали очередной железнодорожный состав с уральскими соснами – так называемым «рудничным лесом». С тех пор накрепко, навсегда соединились в моём сознании донецкий каменный уголь и уральский лес.

О далёком прошлом народа коми

После окончания столичного института местом постоянной моей работы определённо замаячил Урал. Так, ровно сорок лет тому назад оказался я в Перми. По выходным дням с удовольствием заколесил по окрестностям. Открыл для себя заманчивый мир пещер и ещё много чего замечательного. Во время экскурсии на север области в Дивью пещеру увидел я два странных отверстия на одном из верхних карнизов высоченного Дивьего камня и спросил у проводника, что это.

Местный житель из соседней деревни Подбобыки рассказал легенду о поселении древнего племени на вершине Камня. Руководила племенем отважная степнячка-амазонка. Мужчины-сеятели, охотники и воины боготворили её настолько, что свободно ходили за добычей в самые дальние края. Однажды попали они в плен к мужчинам иного народа, жившего где-то в районе нынешнего Екатеринбурга. Прошло немного времени, и оттуда на Колву прибыл посланник с предложением о выкупе пленных. А дело было суровой зимой – по горам и лесам трещали морозы. Но, как говорится в легенде, храбрая предводительница племени, не раздумывая, запрягла в нарты своих упряжных оленей и погнала их в двухсотвёрстный путь в сторону Уральского хребта. А потом проехала ещё шестьсот вёрст по горам на юг. Такая тогда была дорога с Колвы на Исеть. Несколько недель потребовалось смелой женщине для такого пути и успешных переговоров о выкупе пленных. Благополучно вернулась домой сама и мужчин не потеряла.

Через короткое время мне пришлось снова размышлять об этой легенде. На две недели взял я в редакции областной молодёжной газеты «Молодая гвардия» задание поработать не кем-нибудь, а вздымщиком на сборе сосновой смолы-живицы в Гайнском районе Коми-округа на реках Весляне и Чёрной. Вздымщик – это «вздыматель коры» полосками в виде перевёрнутой «ёлочки». В детстве мы думали, что так лесные люди «рисуют» оперение стрелы, указывающей направление какого-то загадочного пути.

На севере Коми-округа дорога свела меня с всеведущими предприимчивыми людьми, избравшими для себя странный образ жизни. Их жизненной задачей было постоянное зарабатывание больших денег. Круглый год, по особому расчёту, они непрерывно где-то работали: собирали виноград в Крыму, чай в Грузии, хлопок в Узбекистане, водоросли на Белом море, участвовали в лове и разделке рыбы на Камчатке и Курильских островах. Они-то и сообщили мне, что не возражали бы участвовать в раскопках степных курганов около Гайн. Если бы там хорошо платили. Я переспросил, про какие Гайны они говорят и получил ответ: «Да те, через которые мы только что проехали!»

А летели мы в Гайны из Кудымкара самолётом АН-2. Сидел я у окна и внимательно смотрел по сторонам. Поглядывал и в другие окна через плечи соседей, сидевших у противоположного борта. И на протяжении часа полёта ничего, кроме тайги и вырубок не видел. Какие тут могут быть степи, какие курганы, какие раскопки?!

Насколько же я ошибался, узнал только вернувшись в Пермь. Как жаль, что вовремя не расспросил Отто Николаевича Бадера о его специальном большом исследовании древних степей Верхнекамья. Пришлось искать в библиотеках нужные книги и читать обо всём самому. Профессор Бадер в ряде работ, написанных в 1950-1953 годах, обратил внимание на факт исторически недавнего появления верхнекамской тайги. Наблюдая остатки пней и стволов разных деревьев в крупных болотных массивах Урала и Приуралья, учёный выделил хорошо заметный почвенный горизонт, насыщенный ископаемыми древесинами. И открыл таким образом существование в первом тысячелетии нашей эры особо тёплого и даже засушливого климатического периода. В течение этого периода обширные южные степные и лесостепные пространства распространились далеко в сторону Ледовитого океана, захватив северные районы Прикамья. Бадер определил время зарастания лесом торфяных болот первым тысячелетием нашей эры, что подтверждалось и собственно археологическими данными: «На западных склонах Урала, в Прикамье, южные степные формы в материальной культуре появляются в таком большом количестве, что даже привели некоторых исследователей к выводу о смене местного населения степным».

«На грани между третьим и четвёртым веками, – писал в 1953 году Бадер, – в Среднем и Верхнем Прикамье впервые появляется совершенно чуждый здесь обычай погребения под курганами, столь свойственный племенам степных районов». В своих археологических разысканиях учёный обнаружил ковыль на берегу Обвы и обратил внимание на совпадение мест находок степных растений со следами деятельности древних степных народов харинской культуры.

В эти же годы новые подробности о происхождении прикамских лесостепных островов получили ботаники. Профессор Пермского университета А.Н. Пономарёв показал, что лесостепная флора как севера, так и центральных районов Пермской области является по своей природе сибирской. Появилась она в Прикамье с юго-востока во время сильного потепления – так называемого термического оптимума, в ксеротермический период. Пономарёв отметил работы своих предшественников-ботаников Р. Поле, Д. Литвинова, А. Толмачёва и других, неоднократно подчёркивавших значение дальнего расселения лесостепной флоры Урала и Приуралья на северо-запад европейской части нашей страны, в бассейны рек Пинеги и Кулоя. Приводя перечень мест находок степных растений в истоках уральских рек Щугора и Северной Сосьвы, киевский ботаник Ю.Д. Клеопов назвал Уральский хребет важнейшим путём миграции степных растений в Арктику.

В 1958 году, учитывая большую роль флористических условий в расселении древних степных скотоводческих племён в северных районах Прикамья, Камская археологическая экспедиция поручила известному пермскому ботанику Э.Э. Аникиной решить вопрос о времени появления степных и лесостепных растительных сообществ в тех местах Пермской области, где было найдено наибольшее количество памятников харинской археологической культуры. Аникина открыла вдоль путей расселения коневодов-харинцев целый ряд местонахождений степных и лесостепных растений, подчеркнула сближение или совпадение во времени перемещения степных кочевых племён и распространения на север до излучины Камы самой степи.

Представляет огромный интерес выяснение конкретных причин сравнительно быстрой смены степной и лесостепной растительности Пермского Прикамья тёмнохвойными лесами. По подсчётам Бадера, максимум тепла в нашем крае и расцвет харинской культуры относились к шестому веку нашей эры. В десятом веке арабские и русские письменные источники уже свидетельствовали о Прикамье как лесном крае. Поэтому не случайно процесс смены степных пространств пермскими пармами за считанное число веков А.Н. Пономарёв называл не иначе как «вторжением тёмнохвойной тайги».

В Коми-округ в составе агитбригады

Ворошу старые газеты, журналы и книги, вспоминаю как постучался в редакцию «Молодой гвардии» с просьбой принять меня в штат литературных сотрудников для командировок на север области. Работали тогда в газете такие известные ныне литераторы и издатели как Дмитрий Ризов, Алла Зебзеева, Иван Байгулов, Ирина Христолюбова, Лёня Юзефович, Толя Королёв. И вопросы подписки на газету решались так же ответственно, как в нынешних газетных редакциях. Включили и меня в это дело – сначала в состав агитбригады, работавшей в Барде, Орде, Чернушке и Куеде, а затем был я направлен в Кудымкар, Юсьву, Юрлу, Кочёво и Косу. Несколько дней члены нашей агитбригады напряжённо работали в Кудымкаре – в лесном, педагогическом и медицинском техникумах, в аэропорту, в больнице, в библиотеке. Посещали мы местные музеи и спектакли драматического театра, концерты художественной самодеятельности. С особенным любопытством изучал я в окружном краеведческом музее витрины и диорамы археологического отдела, только что созданного заново.

Автором новой археологической экспозиции в Кудымкаре был замечательный учёный из Пермского госуниверситета Владимир Антонович Оборин. Много лет посвятил он археологическим раскопкам в Коми-округе, немало совершил открытий, но ещё больше работали и открывали на этой очень щедрой дарами древности земле многочисленные ученики В.А. Оборина и О.Н. Бадера. Несколько интереснейших книг посвятила археологии Коми-округа профессор Удмуртского университета Р. Голдина. Подробно изученная ею ломоватовская культура принесла много новых предметов пермского звериного стиля, много новых сведений о старинном здешнем народе – пермской чуди.

«Пермский звериный стиль – своеобразное и загадочное искусство», “самый загадочный род памятников Чуди…, самое таинственное во всём «Чудском наследстве»”. Можно приводить и приводить ещё множество восхищённых, задумчивых, вопросительных и других определений пермского звериного стиля, с которых начинаются и которыми кончаются десятки посвящённых ему книг и статей.

Искусство пермского звериного стиля – это в основном искусство изготовления причудливых бронзовых бляшек и других украшений, детище ананьинской культуры, вобравшей в себя как местные художественные традиции бронзового века, так и неотразимые достижения кочевнических сибирской и скифской культур. Новое искусство, возникшее в результате органического проникновения друг в друга лучших северных и южных изобразительных решений, получило удивительно свободное, широкое развитие на протяжении всего первого тысячелетия новой эры вплоть до XII-XV веков.

Наша современница кудымкарская исследовательница Л. Грибова писала, что «сущность образов звериного стиля полностью не раскрыта, много в них ещё остаётся загадочного и таинственного, покрытого завесой времени… Основной трудностью в изучении пермского звериного стиля является неразгаданная сущность сложного зооантропоморфного образа, составляющего основу этого стиля». Незадолго до нашего приезда в Коми-округ, Л. Грибова переехала в Сыктывкар для продолжения своих исследований в Институте истории и археологии, а муж её, известный художник Мошев, на какое-то время задержался в Кудымкаре, рассказал об учёных трудах своей жены и подарил нам свои гравюры, посвящённые истории края.

Вернувшись в Пермь, познакомился я в университете с В.А. Обориным, чтобы расспросить его об истоках пермского звериного стиля. Владимир Антонович посоветовал мне обратиться ещё к поэтическим и писательским откровениям литератора и краеведа А.М. Домнина. Этот его совет я выполнил. С Домниным у нас возникли дружеские отношения, мне очень нравится его интерпретация мифологических образов в истории Коми-округа:

Вогул-язычник, сидя у огня,

Знал, что огонь, как он живёт и дышит,

Что лось и кедр охотнику родня

И лес его немую думу слышит.

Четыре вещих нам даны души:

Одна по смерти в зверя воплотится,

В норе другая скрыться поспешит,

А третья воспарит весенней птицей.

Но есть ещё скиталица-душа,

Что сонных нас по белу свету водит,

Она как ветер, травами шурша,

Незримо станет жить во всей природе.

В глубины социально-экономической истории Коми-округа

В шестидесятые-семидесятые годы у нашего прикамского научного сообщества, как и по всей стране, возник устойчивый интерес к экологии. Из института ПермНИПИ нефть, где я работал научным сотрудником в секторе тектоники, пригласили меня работать в Пермскую лабораторию комплексных экономических исследований Института экономики Уральского отделения Российской Академии наук. Сказали в первой же беседе, что институту очень нужны мобильные, с экспедиционной закваской экологи для полевых исследований по всему Уралу. Первая самая серьёзная трудность на новой работе – отсутствие у меня базового экологического образования. Геолог – это ведь далеко не эколог, которому положено знать растительный и животный мир, географию и много других наук. Сомнения мои о том, как трудно будет справляться с новой для меня работой, были вежливо выслушаны руководством института. Пообещали меня быстро переучить. И действительно, прошло несколько лет систематических стажировок в разных вузах и академических научных учреждениях, чтобы смог я хорошо понять суть работы и свою возможность с ней справляться. Очень помогли мне в этом замечательная женщина коми-пермячка Мария Михайловна Сторожева из Института экологии растений и животных в Екатеринбурге и научные сотрудники Института биологии Коми научного центра РАН в Сыктывкаре Ариадна Николаевна Лащенкова и Наталья Ивановна Непомилуева. Привозил я из экспедиций разнообразные гербарии, а Сторожева, Лащенкова и Непомилуева помогали мне научно определять растения, осваивать ботаническую номенклатуру, делать новые необходимые геоботанические и экологические обобщения.

Мне также очень повезло в том, что пермской лабораторией Института экономики руководил в те годы настоящий подвижник социально-экономических исследований в нашем крае Михаил Николаевич Степанов, большой знаток Коми-округа. Более двух десятков лет прошло с тех пор, как он вручил мне в подарок двухтомный справочник путешественника и краеведа со словами: «Как вьючить лошадей, можешь не читать, а всё остальное очень даже пригодится». Работа в академическом учреждении потребовала от меня изучения многих академических трудов, в том числе и по Коми-округу. Очень интересно было познакомиться со старинными картами Верхнекамья. В лицевом летописном своде времён Ивана Грозного помещена одна из первых символических карт-картин с изображением рек и народов Перми Великой. Здесь показаны реки Кама, Вишера, Колва, Весляна, Кондас, Иньва. Среди могучих рек, напоминающих ещё узловатые, перекрученные бурями веков ствол и ветви огромного дерева, помещено множество людей. Люди – все во внимании, в гуще беспокойной жизни, в готовности к бурным событиям. Людей и событий много: скорее всего художник изобразил разные народы, жизнь которых подобна многоводным, богатым притоками рекам.

Издавна многонаселённым был Камский бассейн, велики были и проблемы экологические: иначе откуда бы взялось столько стихийных природных мотивов, столько беспокойства и напряженности в этом психологически насыщенном изображении жизни древнего Приуралья. Уже в те времена уральской земли не хватало для всех желающих здесь поселиться. Не хватало земли, во всех отношениях удобной для благополучной человеческой жизни. Землю по всякому делили, за землю воевали, но в то же время на одной и той же уральской земле всегда жило множество народов. Далеко не везде разные народы уживались вместе так же едино, как на Урале.

Взглянув на современную карту нашего приуральского региона, легко убедиться, в каком вековечном природном единстве находятся нынешние Коми-округ и Пермская область. Объединяют их огромная река Кама и расположенная внутри этой дуги Верхнекамская возвышенность. Реки, текущие с этого водораздела в сторону Урала и впадающие в Каму в её среднем течении, с древнейших времён были освоены человеком, а главнейшей дорогой в таёжном уголке Приуралья была, конечно же, Кама.

В прошлом столетии таёжная территория Коми-округа осваивалась недолговечными лесовозными дорогами и временными леспромхозовскими поселениями. Сегодня пришло понимание того, что Коми-округ – это не окраинная территория Пермской области, а самобытная срединная земля. Гармоничное освоение ресурсов произойдёт в тесном взаимовыгодном сотрудничестве со всеми окружающими и родственными в историческом плане территориями: прежде всего с Пермской и Кировской областями, республиками Коми и Удмуртией.

В настоящее время частично построены и строятся магистральные автодороги, касающиеся Коми-округа и пересекающие его в направлениях на Сыктывкар и Котлас с выходом на Архангельск, Петербург, в верховья Вычегды и Печоры, к минеральным ресурсам древнего Тимано-Алтайского хребта. Эти дороги сразу же окажутся включёнными в центрально-российские и международные связи, что будет содействовать согласованному развитию населённых пунктов и инфраструктуры смежных территорий востока и севера Европейской части России. Так что, несомненно, укрупнение и укрепление хозяйственного механизма и социальных отношений Коми-округа и Пермской области является процессом в равной степени выгодным для наших обоих субъектов Федерации.

Опубликовано в газ. "Соликамский рабочий", 3 дек. 2003 г.

Пермский контекст | Сайт Владимира Киршина