Юрий Асланьян

Моих детей Россия не обидит

Интересно, что перестроечные газеты уже пожелтели. Одни в переносном смысле, другие, стоявшие стопками, - в прямом. Это я отметил в квартире Андрея Эдуардовича.

"Витьку похоронил, позавчера, - ответил он на мой вопросительный взгляд, - в пятьдесят пять сердце не выдержало, на работе умер. Да и с чего сердцу здоровому быть? То наши налетят, помню, то фашисты - я под мышку его, пацаненка, в подвал, в траншею..."

Мы выпили с Андреем Эдуардовичем водки, помянули его брата, Виктора Чанкелиди. А сам он - Гаар, немец по паспорту. Тут есть, конечно, что вспомнить - и кого помянуть.

Водку у нас называют "белой". Как свет за окном, как снег, летевший в день нашей встречи тихо, можно сказать, осторожно.

И говорили мы с Андреем Эдуардовичем о городе Белогорске, что находится в крымских предгорьях. Беленые саманные домики, былые цветущие сады. Да вся Россия знает окрестности этого городка - по нашим фильмам о диком Западе. Когда американские ковбои скачут на фоне Ак-Кая - Белой скалы. Именно на ней в 1783 году местная знать принесла присягу на верность Российской державе. Благодаря победе Суворова над турецко-татарскими войсками пятью годами раньше. Под Карасубазаром. Так раньше назывался Белогорск. В переводе с татарского - базар у Черной речки. Здесь торговали славянскими невольниками - не черными, а белыми.

В общем, весь мир был поделен на два цвета. На черный и белый. Или на коричневый и красный. Когда фашисты наступали, коммунисты, уходя, говорили: "Придут нацисты, никого не пожалеют".

Андрей с другом Толиком, подростки, побежали и спрятались в переулке, услышали - идут; бац-бац-бац. Офицеры - и череп с костями, двумя косточками на рукаве. Точно, вот они - те самые карающие люди, нелюди...

Правда, захватчики никого убивать не стали. Андрей выменял у одного солдата куртку - на курицу. Носить нечего было, ободранный ходил. А тут шмон пошел по домам - от и до...

"Я испугался и закинул куртку на чердак. Но нашли мою лазейку - заначку, значит... Увели в городскую комендатуру и посадили под арест. Потом офицер скрутил куртку - и так врезал, что я полетел из одного кабинета в другой. Начал бить меня... Да... Тогда меня выручил Отто, мальчик, из крымских немцев. Он знал язык - в отличие от меня

Когда перед войной родителей выселяли на север, Отто растерялся и от испугу убежал куда-то. А фашисты прибрали его и назначили переводчиком в комендатуру. "Этот парень тоже из немцев", - сказал офицеру восьмилетний толмач. Офицер отпустил Андрея.

У Гаара мать - гречанка, отец - немец. В 30-х родители разошлись. И мать вышла за грека Чанкелиди, имевшего двойное гражданство.

Немец пил здорово - совсем как русский. Впрочем, грек тоже ему не уступал. Андрей закатил немцу и гречанке скандал, со слезами и ревом; "Что же вы делаете, родители дорогие?" И те сошлись снова.

Жили в доме отца - две комнаты, кухня зимняя, летняя, сад - двадцать пять деревьев: яблони, вишни, айва. Сирень и кустарниковая роза. До сих пор хранит Андрей Эдуардович план этого дома, начерченный в 1932 году. Через войну, через тысячи километров и репрессии пронесла его гречанка с неисправимой мечтой - вернуться в родные стены. Две родины у Андрея Эдуардовича - Крым и Урал. Одна - в сердце, другая - за окном, за тихо падающим снегом.

"Мы заготавливали древесину с отцом, жили в лесу, пилили и складировали дуб. А когда вернулись в город, узнали, что началась война. Вскоре к дому подошла подвода. Работники райисполкома построили нас, троих детей - меня Марию и Витьку-Спросили: "С матерью будете или с отцом поедете?" Мы остались с матерью. Никогда не забуду... Отца я больше не видел. И где он умер, не знаю".

Столько же ведал о своем отце и Виктор. Перед войной Чанкелиди пытался выехать в Грецию, но не успел. Скорее всего, выехал в другую сторону, под конвоем.

Все ждали освобождения. И в мае 44-го наши пришли. А уже в июне, за несколько дней до своего восемнадцатилетия, Андрей двигался с колонной к Севастополю.

"Жрать не давали, поэтому кто посмелее, сбежал. Я пошел к морю и набрал там ракушек. И стал есть, без соли. Вскоре меня начало рвать, гадство...

Потом нас повели на вокзал, окружили войсками и посадили в вагоны. Состав загнали в какой-то туннель и держали там двое суток. Мы задыхались, припадали ртом к любой щелочке. Кричали, чтоб открыли двери - для воздуха. В ответ раздавался стук прикладов по крьше: "Молчите, изменники родины!"

Все имели правильное воспитание и были патриотами. Все молчали и смотрели друг на друга... Очень хотелось пить. И когда через двадцать суток пути двери открылись, они вышли на белый свет черными - до них в этих вагонах возили уголь. Как раз дождь прошел. Люди бросились к мутным лужам - пить, пить, пить...

Это была трудармия. За колючей проволокой, с охраной. На строительстве Рыбинской ГЭС в Ярославской области. В зоне находилось примерно 750 человек, и все - крымских национальностей: татары, греки, армяне, немцы и болгары. Работали под землей, под водой, в самом аду - в помещениях под плотиной, которые очищали от строительного мусора. Через несколько месяцев Андрей опух от голода.

Сегодня Гаар не делит людей на черный и белый цвета. Он делит на тех, кто испытал это на себе, и тех, кто не испытал. Кто пережил, кто нет. Отсюда и разные точки зрения на то, что связано с металлургическим именем Сталина.

В победном мае 45-го Андрея выслали в Свердловск, где он работал - опять на стройке. Кстати, со временем стал универсальным специалистом: каменщиком, штукатуром, маляром, плотником, мозаичником, плиточником и печником.

"Где вы работали?" - спрашиваю. "В Министерстве госбезопасности."- отвечает. "Кем?" - удивляюсь я. "Рабочим", - улыбается он в ответ.

Пять лет провел Гаар в бараке, без паспорта - "под комендатурой", как говорили тогда. Где состоял на учете. И однажды, в минуту гнева, в минуту откровения, он сказал одному человеку: "За отца, за мать, за всех крымчан, будь возможность, я расстрелял бы Сталина!".

Карл Карлович - так звали того российского немца, которому раскрылся Андрей Эдуардович. Впрочем, национальность в данном случае значения не имела. Вскоре Гаара вызвали в отдел кадров, который, как давно замечено, очень любили всякие гэбэшники. Двое в гражданском взяли его под руки, а во дворе уже стоял "бобик".

Приехали в общежитский барак, провели обыск в комнате, подробно исследовали голбец - как он потом догадался, искали оружие.

Андрея Эдуардовича посадили "во внутрянку" - внутреннюю тюрьму Свердловска. И начались допросы, которые вел старший лейтенант Чупин. Попытался следователь пришить ему связь с какой-то украинской студенческой группой, утверждал, что Гаар выступал против, когда проходили выборы народных судей.

Но Гаар согласился только с тем, что является террористом. И подписал признание. За что и "получил двадцать пять плюс пять" (четвертной плюс ссылка - как будто до нее можно было дожить)

" Ты дискредитируешь Советскую власть. - стучал старший лейтенант кулаком по столу.

Андрей Эдуардович был отправлен в шахты Карагандинских лагерей - "сюда двери - широкие, а отсюда - узкие..."

Строгий режим, черная форма, белые нашивки: Б672... Вот тебе и череп с костями. Потом строил дома в Кемеровской области. Оттуда его этапировали в Омск, где рука об руку с уголовниками он возводил Неофтеоргсинтез. "Где и встретился со своим родственником - крекингом, установкой такой", - усмехается Гаар. А вообще, копал траншеи вручную, до семи метров глубиной.

"Поймали волка - держите!" Так он отказался подписать бумагу, в которой говорилось о том, чтобы ему скостить десять лет - "будто бы за неграмотность". Поскольку вообще считал себя осужденным невинно. Мало кто способен на такое.

И когда однажды надзиратели начали избивать Андрея, он ответил - залепил одному по лбу. И получил десять суток карцера. Потом еще пять. А затем звезда Колымы засветила с востока - говорил же Чурин ему: "Там широкие брюки не носи!" Но не стал Гаар блатным. И перед администрацией не прогибался, Сталин к этому времени умер, Берия был расстрелян - и режим на зоне стал менее жестоким, Что можно заметить по фотографии, сделанной в то время: аккуратная борода, пышные волосы, белый воротничок на зэковской форме, И грустные-грустные глаза... Андрею Эдуардовичу - тридцать лет. А впереди - ХХ съезд, амнистия и свобода ( "Что там за окном?" - "Небо". - "Дурак, свобода"...),

Сегодня Гаару семьдесят с лишним. После освобождения он прибыл в Крым, на родину, да там не ждали - не прописали в белом саманном домике у черной воды. -Андрей Эдуардович приехал в Пермь, куда были высланы мать, сестра и братишка. Строил Балатово, жил в общежитии - ни жены, ни детей. И только в пятьдесят лет получил эту однокомнатную квартиру.

"А, может, ты агент?" - спросил он меня однажды. - После лагерей я уже никому не верил. Я остался один, потому что не имел права рисковать не своим будущим. И умру в одиночестве - моих детей Россия не обидит..." - "А что еще вы вынесли из лагерей? - "Первое: если кто-то очень попросит, то в морду дам. Правда, сегодня силы уже не те... Второе: доведется - смерти не испугаюсь. И третье: терпеть не могу националистов, фашистов и коммунистов. Ведь все мы люди - из III Интернационала, если помнишь..."

Как-то у карасубазарского дома жандармы увидели скатанную Андреем с забора колючую проволоку. "Что, партизан?" - спросили они, насадили моток на дышло и утащили в комендатуру. Но пацану ничего не сделали. А потом пришли наши - и раскатали колючий клубок вдоль дороги, по которой Гаар и пошел на север, к одинокой Полярной звезде.

"Ты не бойся, все помню - я на точке стою, понял? За каждое свое слово отвечаю".