Какое там! Он тотчас увяз в соотечественниках. Последние в грубой форме немедленно растолковали ему необоснованность его претензии, а заодно зачем-то поставили под сомнение его умственные способности и саму естественность его происхождения на белый свет. Но зачем? Зачем так-то?! Калачов от обиды и недоумения отключился.

Про него забыли. Его шевелили и покачивали мимо пролезающие люди, он шевелился и покачивался отчужденно, как портьера. Жизнь понемногу, очень медленно возвращалась к нему.

Минут через пятнадцать, наверное, вернулась способность соображать. Минут через двадцать - двигаться. Калачов припал к толпе и затаился, выжидая момент, нащупывая слабину, чтобы сделать шажок, полшага, чтобы просто вставить плечо.

Потекли часы. На убийственном солнцепеке в гуще спрессованных тел время казалось желтой расплавленной массой, медленно заливающей мозги.

Потекли часы. Это уже в смысле - наручные часы сползали с руки, как в кошмаре Дали: часы потекли. Калачов развлекал себя метафорами.

Все смотрели на дверь. Дверь дымилась от взглядов.

Изредка она медленно приоткрывалась - тогда толпа оживала, а Дверь непререкаемым жестом центуриона сталкивала несколько случайно подвернувшихся несчастных с крыльца и несколько столь же случайных счастливцев впускала внутрь, в райскую прохладу консульства навстречу сиянию виз.

Управлял дверью молоденький немчик в белой сорочке и черном галстуке. Он появлялся на пороге в струе кондиционированного воздуха, весь благоухая и скрипя от чистоты, гневно кричал толпе: "Аллес цурюкк!" - и укоризненно качал пробором, демонстрируя этим непонятливым русским своё колоссальное нордическое терпение, которое, между прочим, тоже имеет предел.

"Да не напирайте так!" - урезонивали соотечественников вероятные кандидаты в счастливцы, одним глазом поглядывая на юного Зигфрида: слышит ли? - "Ну ведь стыдно же!". Соотечественники супились, отводили глаза, но не отступали. "Он сейчас дверь закроет и вообще не будет пускать", - стращали подхалимы. Немец забирал одного растерзанного курьера с пачкой паспортов и дверь затворялась еще на час.

- Как по-немецки "порядок"? - спросил Калачов соседа. Тот дико посмотрел и не ответил.

Толпа нервничала. Кто-то пытался установить очередь, кто-то лез внаглую, кто-то на него рычал, кто-то искренне изумлялся: "Да что вам там медом намазано?!" - "А тебе?" - ехидно отвечали ему. Дамы слабели, выпадали. Закаленные в винных очередях мужчины, пряча ненависть, карабкались к фрицу. В стороне стоял негр и не решался приблизиться.

Внезапно Калачов обнаружил себя нос к носу перед немцем. Это было так неожиданно, что Калачов испугался и принялся отрабатывать задний ход: впереди опоры не было, малейшее колебание толпы сзади - и Калачов, сметая охрану, влетит в иностранное учреждение - охрана откроет стрельбу...

- Комм, - Зигфрид был божественно краток.

Калачов, в перекрученных брюках и стянутой набок майке, прикрывая темя от солнца "аусвайсом" и путаясь ногами в лямках своей торбы, шагнул вперед - навстречу цивилизации.

- Аллес цурюкк! - услышал он сзади, но зто его уже не касалось.

Он встряхнулся, как пес, разбрасывая ошметки кошмара, пригладил волосы, расслабил лицо и приосанился, возомнив, что самое неприятное позади.

Толстая немка обвела его фигуру металлоискателем и выдала два желтых бланка анкеты. Потратив на анкету бесценные тридцать минут, Калачов, гуляючи, прошел по коридору в приемную и... остолбенел. Перед ним было шесть очередей к восьми приемным окошечкам. Калачов ахнул, засуетился, забегал от очереди к очереди, занимая себе место, радуясь хотя бы порядку, ранжиру, или как его там по-немецки... Очень скоро выяснилось, что каждый из присутствующих граждан держит себе место во всех шести очередях - так что порядков, оказывается, шесть и все они перекрещиваются, и называется всё это - бардак. Спасибо, солнце не печет.

Мозги в горшочке под "аусвайсом".

Калачов неожиданно успокоился. Какая ерунда все эти хлопоты.

Он отошел в сторонку, уселся на гранитный подоконник и взглянул на происходящие события как бы из космоса.

Забавно и больше ничего.

За окном обыкновенный московский голубь без визы ходил и клевал немецкий тротуар.

Шесть колонн медленно подвигались к шести окошкам. Дойдя до белой линии на полу, в трех метрах от окошка, люди замирали: дальше запрещено. Они стояли согнувшись, как на старте, и пронзительно смотрели вперед. Некоторые подпрыгивали, как перед уборной. Но вот освобождался стул под окошком, и первый на старте мчался к стулу, выставив вперед свои документы. Усаживался, здоровался с чиновником непременно по-немецки и просовывал в щель под окном трясущиеся листы: "Майне папир, хи-хи". Чиновник, хмурясь, копался в бумагах, на ломаном русском задавал каверзные вопросы. Испытуемый задыхался, пытался объясниться по-немецки, думая, что так его лучше поймут, но непонимание только усугублялось. Чиновник терял терпение и внезапно захлопывал ставню. Разговор окончен, проваливай. Или сиди здесь до вечера, как хочешь. Очередь позади неудачника быстро рассасывалась, граждане расходились к другим окошкам, неудачник оставался один. Скандалить бесполезно - выведут. Скрестись, умолять - уже некого: этот негодяй уже открыл соседнее окно, принимает там других людей и сам он уже другой человек, ни по-русски, ни по-немецки не понимает, глухой.

- Мы им не нужны.

- Как это не нужны?! - шепотом митинговала бедно одетая дама - доктор наук. - Меня пригласили на конференцию! Я к ним не набивалась!

- Мы тоже не набивались, - ухмылялись в усы спортсмены-парашютисты. - Мы их сделали, как стоячих, в прошлом сезоне.

- Но я-то их не делала!

- Вы случайно не знаете, как по-немецки "порядок"? - поинтересовался Калачов у ученой дамы.

Та обернулась к нему, готовая убить, но, поглядев в его ясные очи, остыла, махнула рукой:

- У меня английский.

Калачов проверил свою очередь. Она пошла быстрее, поэтому в нее перешли из других очередей, поэтому Калачов отодвинулся назад. Дурдом.

Ни с того, ни с сего Калачов ощутил раздражение. То есть, причина была, причем, самая вредная - внутренняя. Все идет изнутри. Ну вот: грубо говоря - захотелось жрать. Внезапно, остро, глубоко и всецело - одним словом: ыыы! Жрать.

И пошел тогда Калачов по коридору, и нашел он ватерклозет. Не спеша, с полным внешним достоинством, но внутренним трепетом в ожидании окрика "хальт!", он вошел, заперся, и там - в немецком сортире! - специалист с высшим образованием, член Союза писателей приснопамятного СССР, отец двух семейств, гражданин супердержавы - пообедал, привалясь к кафельной стенке, толченым яйцом со скорлупками и запил все это холодной водой из-под блестящего немецкого крана.

Голод отпустил. В восторге от сюжета Калачов покинул гостеприимный ватерклозет и вернулся в зал.

Тотчас к нему подошла дама - доктор наук и сказала весело:

- Орднунк.

Она рассмеялась его замешательству, помахала паспортом с наклеенной радужной визой, чмокнула Калачова в щеку и, вся развеваясь, устремилась к выходу. Взгляды вослед счастливице были тяжелы.

К концу дня Калачов вышел к белой линии. Чтобы не гарцевать в нетерпении, подобно предшественникам, он нарочно выпрямился, встал столбом и даже отвернулся как бы в сторону. Наконец заветный стул освободился.

Калачов - грудь вперед - переступил линию.

Гуляючи, подошел.

Сел.

Поздоровавшись по-русски, сунул бумаги в щель. Приготовился к самым каверзным вопросам.

Рыжебородый курчавый немец, едва взглянув на пачку бумаг, вернул их через щель обратно со словами:

- Приходите завтра, - и прихлопнул Калачова своей дурацкой ставней. Всё.

Как всё?.. Почему?!

Калачов растерянно оглянулся на очередь: что он сказал? какое завтра? Мне больше не дадут сюда пропуск. У меня самолет!

Очередь стала редеть.

Дурной сон, - Калачов обмяк.

И тут - о чудо! - ставня открылась. Необъяснимо подобревший чиновник проговорил:

- Ладно. В последний раз, - и поманил перстом.

Он взял бумаги, снова поморщился и заворчал, имея ввиду собственное посольство, но почему-то по-русски:

- Сколько раз им говорил, не давать таких пропусков.

Пауза. Калачов само недоумение. Чиновник:

- Вы просите визу на шесть дней, а вам обещают страховку на три дня.

Калачов:

- Где?

- Здесь вы пишете: профессия - инженер, а здесь - сценарист фильма. Как это может быть?

Калачов задумался. Чиновник:

- Но у меня самолет завтра! - закричал Калачов уже в ставню.

- Тётя! Обидели!

Тетушка, не поняв ни слова из бурных жалоб племянника, залопотала и заплакала - громко, бурно, в тон племяннику, - потом сказала: "Боже мой", - вздохнула умиротворенно и смолкла.